Бэкмология – это практика всесторонней комплексной поддержки рационального поведения. В ее состав входят модели, свод знаний, сбалансированный инструментарий поддержки принятия и реализации решений и объединяющая их методология.

Бэкмология включает пособие «Создание решений для деловых проблем», которое описывает строгий, детализированный и очень человечный процесс решения неструктурированных деловых проблем, и пособие «Защита собственной психики» – полное руководство по приемам психологического воздействия (атака, давление, манипуляция, обман, блеф, зомбирование и др.) и техникам эффективной защиты от него. Также Бэкмология представлена методиками рациоконтроллинга и психоконтроллинга.


Те, у кого есть свой бизнес, могут начать знакомство с Бэкмологией с сессии «Улучшение продаж». Это честная профессиональная работа, ориентированная на результат.


четверг, 9 июня 2011 г.

Смысл жизни. Часть 1




Непреложный факт – отсутствие проторенной дороги в будущее. Ни разум, ни интуиция, ни инстинкт не способны пробиться за завесу будущего. Мы идем вперед в полутьме, ощупью, при слабом мерцании фонарей, находящихся позади нас на замощенном участке дороги, усыпанной радостями и страданиями, надеждами и разочарованиями ушедших поколений. Свет прошлого опыта и прошлых учений недостаточно ярок, чтобы нам, живущим, уверенно двигаться вперед. Одних неизвестность пугает и приводит в уныние, других заряжает энергией, вызывая у них радостно-щемящее чувство свободы, какое испытывают первопроходцы. И первые, и вторые – «пессимисты» и «оптимисты», по-своему помышляя и действуя, вместе мостят дорогу жизни, и каждый пройденный ее участок – незавершенное творение, способное вызвать о себе ностальгию у следующих поколений, а у самих участников – чувство неудовлетворенности и горечи. Предсказать новые изгибы дороги и наполнить конкретным содержанием так же невозможно, как предсказать появление новых имен и творений в живописи, музыке, поэзии, науке, философии. Жизнь – творчество, и в этом ее непреходящая прелесть.

Неизвестность будущего – не более чем неудобство, с которым приходится мириться. Оно неизвестно нам не по причине ограниченности разума, а в силу того, что жизнь людей объективно не имеет конечной цели и смысла. Существование человека в этом отношении не предпочтительнее существования галактики, или амебы. У всего существующего одна участь: рождение, созревание, расцвет, увядание, смерть. Вечный круговорот ни для чего. Единственное отличие человека от всего остального – знание о своем существовании и желание прожить жизнь счастливо, находясь в гармони с самим собой и миром. Однако в каждый данный момент он не удовлетворен достигнутым и удовлетворение переносит на будущее.

Отложенный спрос на полноту жизни как результат неосуществленной на сегодня надежды принимает нередко формы «великих целей» и «светлых идеалов», как будто бы реально существующих за далью горизонта и вполне достижимых. Фантазии, иллюзии – необходимый компонент любого творчества, в том числе творчества жизни. Они способны заворожить, поднять людей на борьбу и подвиги, но опережающе-отражательная способность их ничтожна. «Светлые идеалы» – это экстраполяция идеализированного прошлого на день грядущий. Будущая жизнь, когда она наступит, станет иной, с другими запросами и надеждами. Прошлое не возвращается, кроме как в памяти.

Дорога жизни… Необозримая людская масса, преодолевая естественно возникающие в процессе совместной жизни конфликты и противоречия (конкуренция за полноту удовлетворения материальных потребностей – жить не хуже других, жить лучше, политические амбиции и пристрастия, национальные и этнические ожидания и раздоры, семейные неурядицы и пр.) и создавая новые, упорно двигается от неразгаданного и таинственного прошлого в непонятное и темное будущее, не имея общего плана движения и общего руководства. Одни колонны, соблюдая порядок, идут бодрой поступью, уверенно смотря вперед, другие бредут усталой походкой, не веря в свои силы и находясь во власти апатии.

Около таких колонн на обочине дороги, почуяв запах тлена и разложения, появляются юркие провидцы и спасители. Они обращаются к уставшим: «Люди, мы жили не так и поклонялись ложным богам. Я вижу вдали великую цель, светлое будущее. Два – три мощных броска и мы достигнем цели. Для этого надо…» (далее следует 1001-й рецепт спасения гибнущего рода человеческого). И вот народ, воодушевленный очередной идеей и объявивший ее создателя гением человечества, по прошествии некоторого времени обнаруживает, что великая цель не приближается, а блекнет и исчезает. И так повторяется из века в век с удивительным постоянством: одни вдохновенно вещают, другие трепетно, по–детски внимают – парадокс и загадка человеческих взаимоотношений.

Для размышляющего, ищущего человека не существует заведомо правильных ответов ни на вечные вопросы бытия: зачем живем и чем оправдать свое существование, ни на текущие: как удержать в узде бушующие экономические силы и взрывную энергию социума – словом, все вопросы, относящиеся к самому человеку, остаются открытыми.

Поэтому основной вопрос жизни – как достойно, полноценно, одухотворенно, счастливо прожить короткий временной промежуток между рождением и смертью, а точнее, период зрелости и самостоятельности, решается индивидуально, и каждый сам перед самим собой несет ответственность за полноту и счастье прожитых лет. Правила жизни, которым следует здравомыслящий человек (не кради, не убей, чти старших, не ищи врагов, не вини других в своих бедах, умей спрашивать себя: почему я думаю и поступаю так, а другие иначе, и др.) – всего лишь, образно говоря, направляющие рельсовые дорожки, а каких высот достигнет ракета, где он обретет счастье, – область творчества.

Жизнь между тем продолжается. Вселенский насос жизни и смерти безостановочно перекачивает неживое в живое, живое в неживое. Одни поколения сменяют другие. А над дорогой жизни по-прежнему, как стая крикливых ворон, кружат и кружат разного рода спасители и пророки – привычный дорожный пейзаж.


Вопрос о смысле жизни – одна из традиционных проблем философии, теологии и художественной литературы, где она рассматривается преимущественно с точки зрения определения, в чем состоит наиболее достойный для человека смысл жизни.

Смысл жизни, смысл бытия – философская и духовная проблема, имеющая отношение к определению конечной цели существования, предназначения человечества, человека  как биологического вида, одно из основных мировоззренческих понятий, имеющее огромное значение для становления духовно-нравственного облика личности.

Вопрос о смысле жизни также может пониматься как субъективная оценка прожитой жизни и соответствия достигнутых результатов первоначальным намерениям, как понимание человеком содержания и направленности своей жизни, своего места в мире, как проблема воздействия человека на окружающую действительность и постановки человеком целей, выходящих за рамки его жизни.

Исследование Университета Rush University Medical Center показало, что те пожилые люди, у которых есть какая-либо цель в жизни, живут дольше, чем их сверстники, подобной цели не имеющие.

Этот вывод был сделан в результате пятилетних наблюдений за примерно 1.2 тыс. пожилых американцев. За это время ушли из жизни около 150 участников эксперимента.

Авторы исследования анализировали состояние физического и психологического здоровья пожилых людей, кроме того, регулярно проводились анкетирования, с помощью которых определялись уровень достатка, степень религиозности, семейные обстоятельства, моральное состояние и пр.

Как оказалось, наличие смысла жизни – то есть, какой-либо стратегической задачи, которую ставит перед собой человек – существенно (на 50%) снижает его шансы на преждевременную смерть. Эта зависимость срабатывает для представителей обоих полов, всех расовых и этнических групп. В свою очередь, чаще всего уходят из жизни люди, которые полностью поглощены рутиной и утратили мечту.


Обзор представлений о смысле жизни


Актуальность проблемы смысла жизни не требует доказательств. История развития духовной культуры человечества пронизана поиском смысла жизни. Эта проблема вечная, так как она повторяется на каждом витке истории, в сознании любого, кто размышляет о жизни. Своеобразие проблемы смысла жизни обнаруживается, в частности, в том, что, являясь одной из ранних философско-этических проблем, она сохраняет постоянную значимость, изменяя свою содержательную и эмоциональную окраску в зависимости от специфики конкретного исторического фона и особенностей индивида, который старается найти ее решение. Но вечная «молодость» данной проблемы не должна заслонять от нас ее реальный возраст.

Смысл жизни – интегративное, регулятивное понятие, присущее развитой мировоззренческой системе, которая истолковывает и предписывает смысл, свободу ценности, моральные нормы предстоящей социальной деятельности. В этом отношении представлялся своего рода идеал человека, в постижении и достижении которого зачастую усматривалось основное назначение человека, смысл его существования. Во все времена, во все эпохи смысл жизни состоял в создании себя – в реализации своих способностей и дарований, в развитии творческих возможностей, духовного богатства в интересах общества, в целях осуществления прогресса народа, наций, человечества в целом.

Понятие смысла жизни неотделимо от понятий самореализация, самоопределение, самоутверждение. Причем, необходимо отметить, что достижение и реализация смысла каждым человеком в течение жизни подразумевает, во-первых, работу над самим собой, во-вторых, систематическое занятие самоанализом, ведущее за собой воспитание ума.

Вопрос о смысле жизни простого человека особенно не волнует. Высокие жизненные идеалы не доходят до его сознания. Рассудочное мышление не приемлет их в качестве чего-то значимого. Они воспринимаются им как интеллектуальные забавы образованной публики, которая далека якобы от реалий повседневной жизни. Сам человек массы – стихийный материалист–сенсуалист. Поскольку он живет преимущественно материальными заботами, то и вопрос о смысле жизни, если он возникает (чаще всего он не задумывается о нем ), решается им в прозаическом ключе: вырастить сына, посадить дерево, построить дом, больше иметь денег, чтобы полнее удовлетворять чувственные запросы плоти.

Вакуум житейских представлений о смысле жизни успешно заполнялся идеологией различных направлений, в которых содержатся простые и доступные для масс идеалы полноценной жизни. Всем идеологиям присущи совпадающие мнения относительно природы смысла жизни. Смысл существует как некоторая объективная реальность вне человеческого сознания, как некоторое истечение (эманация) из первоединого, целого. В религиозной идеологии смысл жизни – эманация Бога, коммунистической – эманация экономического бытия, национал-социалистической – эманация духа нации, расистской – эманация духа расы и т.д. Первоединое как исходное начало предопределяет правильный жизненный путь человека. Чтобы он не сбился с истинного пути, ему необходимо воссоединится с токами, исходящими от Первоединого, и жить с ними в едином ритме. Воссоединение сопряжено с верой в могущество Первоединого, исключающей сомнения и колебания.

Согласно религиозной идеологии, смысл жизни предопределяется Богом. Предопределение – это указания Всевышнего относительно спасения души человека и подготовке ее к жизни в потустороннем мире. Правильная земная жизнь – жизнь, отвечающая предначертаниям Бога. Само собой разумеется, что существование Бога и характер его предначертаний доподлинно известны церковным иерархам и послушной пастве. Ни первые, ни вторые не делают различий между истиной и верой. Это дает верующим возможность обрести смысл жизни и пребывать в радостной уверенности, что найденный путь приведет их в царство Божье.

Согласно коммунистической идеологии (Маркс, Энгельс, Ленин) смысл жизни задается человеку социальным мироустройством. В общественном производстве своей жизни, по утверждению Маркса, люди вступают в объективные, не зависящие от их воли и сознания, экономические отношения, которые обуславливаются уровнем развития производительных сил. Производительные силы развиваются непрерывно, а экономические отношения – дискретно и отстают от развития производительных сил. Чтобы общество процветало и трудящиеся жили лучше, необходимо привести в соответствие экономические отношения с уровнем развития производительных сил. Соответствие автоматически не происходит. Оно устанавливается в ходе революционных действий прогрессивных классов. На стадии буржуазной формации таким классом становится пролетариат. Смыслом жизни для пролетария является борьба с эксплуататорскими классами – капиталистами и помещиками. Осознающий необходимость такой борьбы и отдающий все свои силы, способности и таланты делу становления новых, более совершенных и справедливых экономических отношений – живет полноценно, творчески, не зря.

Классовый тип смысла жизни находит отражение в литературных произведениях советских писателей (Павел Власов в романе “Мать” Горького; Павка Корчагин – «Как закалялась сталь» Островского и во многих других). На образах таких революционных романтиков воспитывалось несколько поколений советских людей. Обретенный ими смысл жизни активно стимулировал их творческую деятельность. Они знали ради чего живут, уверенно смотрели в будущее и долгое время мирились со всеми невзгодами, на которые обрекал их коммунистический режим.

Однако смысл жизни, замешанный на идеологии, недолговечен, как недолговечны социальные группы, которым он адресован. Сегодня класс пролетариев как таковой уже не существует. Обычное социальное явление! На смену одним социальным группам приходят другие. Поэтому вполне возможно появление новых идеологизированных смыслов жизни. Что касается долговечности религиозного смысла жизни, то это можно объяснить тем, что религия обращается не к определенной социальной группе, а ко всем слабым, немощным, страдающим людям, мышление которых не способно подняться до уровня абстрактного и для которых интеллигибельный мир является «неведомой землей» (terra incognita).

Помимо религиозных и коммунистических смыслов жизни, занимающих значительное место в житейском миропонимании, в него входят также национал-социалистические, националистические, расистские, этнократические и другие смыслы. Принимая во внимание, что все названные смыслы жизни носят антигуманный характер, нетолерантны и враждебны друг к другу, существует суждение, что основная масса людей, разделяющая идеологические идеалы, проживает жизнь впустую, растрачивая энергию на воплощение ложных идеалов.

Философия не дает четкого определения смысла, общепринятой философской концепции смысла не существует. Философские представления о смысле жизни отличаются от житейских прежде всего тем, что их онтологические, жизнеорганизующие принципы нейтральны по отношению к социальным интересам классов, этносов, наций, рас и народов. Философы адресуют свои теоретические построения всем, кто способен подняться выше идеологической зашоренности относительно надуманного величия, исключительности своей социальной группы, общности. Социальное бескорыстие обуславливает толерантность, гуманность, внутреннюю свободу и желание усвоить и обогатить мир трансцендентальных ценностей. Сказанное присуще всем философским направлениям и школам, от натурфилософских до современных иррациональных.

По мнению античной натурфилософии мир человеческих отношений во всех своих проявлениях предопределяется природными силами. Так Гераклит учил: мир не создан никем из людей и никем из богов, а всегда был, есть и будет вечно живым огнем, закономерно воспламеняющимся и снова закономерно угасающим. В этом вечном процессе из Единого происходит все и из всего Единое. Все течет, но в этом течении господствует божественный первоогонь как творческий логос (закон), который господствует во всем. Познать логос, значит склониться перед ним и подчиниться ему.

В этом заключается мудрость. Только мудрый может приобрести душевную ясность, достигнуть полноты жизни.

Философы кинической школы (Антисфен, Диоген) создали новый идеал счастливой, свободной жизни. Они считали, что природа совершенна и что все живые существа – наши меньшие братья живут согласно повелениям природы и не знают тех бед и страданий, которые выпадают на долю людей. Они, в отличие от человека, не имеют ничего лишнего: питаются умеренно, поедая только то, что предусмотрела для них природа, не пашут, не сеют, не строят домов, не создают никаких инструментов для усиления своих органов, не имеют искусственных украшений, не служат в армиях, не отбывают повинности, нет у них ни государства, ни чиновников. Отсутствие изобилия искусственных благ не сказывается на продолжительности их жизни. Человек, нарушив законы природы, устремляется в погоню за излишествами, богатством и роскошью. Наказание следует незамедлительно: одни страдают от чрезмерного труда и разного рода тягот, другие от безделья и праздности. Одни живут в богатстве и роскоши, другие прозябают в нищете. Погоня за богатством порождает воровство, казнокрадство, взяточничество, войны, рабство, разгул низменных страстей, деспотизм, тиранию – и нет конца человеческим страданиям. Выход из этого бедственного положения, считали кинические философы, есть. Необходимо отказаться от противоестественного цивилизованного состояния, умерить потребности и запросы, доведя их до естественной нормы и жить так как живут все природные существа. Но сделать это не просто. Большинство людей привыкли к извращенному существованию и не решаются от него отказаться. Пример должны показать мудрые. В этом будет состоять смысл их жизни.

Кинические философы и их многочисленные последователи практически реализовали свои идеалы для самих себя: не работали, спали где придется, питались тем, что находили, одежда состояла из одного убогого плаща. У каждого за спиной была котомка, предназначенная не для вещей и продуктов, а для хранения философских трактатов. Их поведение в общественных местах было вызывающе грубым. Цель такого поведения – эпатировать публику, чтобы привлечь к себе внимание, за что и получили прозвище киников (kinos – собака). Распространить кинический идеал на широкие массы не удалось. Люди слушали выступления киников, смотрели на их экстравагантные выходки, но не отказывались от вкусной пищи, приятных вин, домашнего уюта и тем более от денег, имущества и предметов роскоши.

Философия киников оказала значительное влияние на последующую философскую мысль (стоицизм, руссоизм, толстовство), религиозную (аскетизм в форме юродства и странничества) и утопического социализма и коммунизма (равенства на основе бедности, безгосударственная общественная жизнь). Особо следует отметить кинический вклад в философское отношение к жизни. Оно обогатилось приемлемой для каждой личности установкой: необходимо быть готовым к неблагоприятным внешним обстоятельствам разного рода, природным и социальным катаклизмам, за которыми обычно следует резкое понижение материальной обеспеченности. Стать защищенным от всякого удара извне можно не иначе как обретя внутреннюю духовную свободу, которая дает личности способность контролировать и держать в узде запросы своей плоти. Человек массы как правило не способен на такой контроль, не выдерживает удара извне, паникует и преждевременно уходит из жизни.

Новые подходы к объяснению смысла жизни возникли со становлением и расцветом иррационалистической философии  (Шопенгауэр) и экзистенциализма (Камю, Сартар, Хайдеггер и др.) в ХIХ и ХХ вв.

Немецкий философ XIX века Артур Шопенгауэр определил жизнь человека как проявление некой мировой воли: людям кажется, что они поступают по собственному желанию, но на самом деле ими движет чужая воля. Будучи бессознательной, мировая воля абсолютно безразлична к своим творениям – людям, которые брошены ею на произвол случайно складывающихся обстоятельств. Согласно Шопенгауэру, жизнь – это ад, в котором глупец гонится за наслаждениями и приходит к разочарованию, а мудрец, наоборот, старается избегать бед через самоограничение – мудро живущий человек осознаёт неизбежность бедствий, а потому обуздывает свои страсти и ставит предел своим желаниям. Жизнь человека, по Шопенгауэру, – это постоянная борьба со смертью, непрестанное страдание, причём все усилия освободиться от страданий приводят лишь к тому, что одно страдание заменяется другим, тогда как удовлетворение основных жизненных потребностей оборачивается лишь пресыщением и скукой.

В поисках смысла человек и создает различные религии и философии, чтобы сделать жизнь выносимой. Шопенгауэр полагает, что человечество уже изобрело средство спасения от отсутствия смысла – иллюзии, придумывание занятий.

Проблеме выбора смысла жизни, в частности, посвящены работы философов-экзистенциалистов XX века – Альбера Камю («Миф о Сизифе»), Жана-Поля Сартра («Тошнота»), Мартина Хайдеггера («Разговор на проселочной дороге»), Карла Ясперса («Смысл и назначение истории»).

Предтеча экзистенциализма, датский философ XIX века Серен Обю Киркегор утверждал, что жизнь полна абсурда и человек должен создавать свои собственные ценности в равнодушном мире.

Согласно философу Мартину Хайдеггеру, люди были «вброшены» в существование. Экзистенциалисты рассматривают состояние «вброшенности» в существование (existence) до и в контексте любых других концепций или идей, которыми люди обладают, или определений самих себя, которые они создают.

Как сказал Жан-Поль Сартр, «существование приходит до сущности», «человек прежде всего существует, наталкивается на себя, чувствует себя в мире, а затем определяет себя. Нет никакой человеческой природы, поскольку нет никакого Бога, чтобы иметь ее замысел» – следовательно, нет никакой предопределенной человеческой природы или первичной оценки кроме той, что человек привносит в мир; люди могут быть оценены или определены по их действиям и выборам – «жизнь до того, как мы ее проживем, – ничто, но это от вас зависит придать ей смысл».

Говоря о смысле человеческой жизни и смерти, Сартр писал: «Если мы должны умереть, то наша жизнь не имеет смысла, ибо ее проблемы остаются нерешёнными и остаётся неопределённым само значение проблем… Все сущее рождено без причины, продолжается в слабости и умирает случайно… Абсурдно, что мы родились, абсурдно, что умрем».

Французский экзистенциалист Камю назвал вопрос о смысле жизни основным вопросом философии и соответственно жизни. Излагая этот вопрос, не будем следовать одному какому-либо автору, а дадим обобщенное решение этого вопроса с точки зрения экзистенциализма в целом.

Вопрос о смысле жизни возникает в связи с тем, что человеческое существование неминуемо завершается смертью. Поскольку такая грустная участь ожидает каждого человека, постольку у всех возникают сходные вопросы: зачем живем, чем оправдать свое короткое существование, каким смыслом наполнить жизнь, чтобы она была прожита не впустую, не зря. Способность задавать себе такие вопросы – это своего рода пробуждение к деятельной жизни и появлению чувства ответственности перед семьей, обществом и родом. К сожалению, далеко не каждый человек способен ставить перед собой значимые цели, практическое решение которых могло бы сохраниться в памяти потомков. Многие живут впустую: работают, едят, пьют и решают вопросы не выходящие за пределы повседневного быта. Такая жизнь есть одно из проявлений бессмысленности существования по причинам собственного недомыслия. О бессмысленности существования животных говорить вообще не приходиться, поскольку они не знают о грозящей им смерти, как и о времени своего рождения.

Факт неминуемой смерти есть свидетельство объективного отсутствия смысла жизни как такового. Никаких смыслов, а они суть идеи, нет вне нас, вне нашего сознания. Смысл жизни как идея, как понятие возникают у человека в промежутке между появляющейся зрелостью и смертью. И каждый возникающий смысл может быть только субъективным, не совпадающим с другими смыслами. Идеологические химеры относительно объективности смысла жизни и каких-то таинственных мистических сил, способных предопределять цели и поступки людей, абсолютно бездоказательны. Созданием таких химер занимаются обычно фанатичные провидцы, пророки, спасители, не имеющие элементарной грамотности и полуобразованные идеологи, преследующие корыстные политические цели – захват государственной власти.

Смерть бывает естественной, как результат старения организма и противоестественной, преждевременной. Большинство людей уходят из жизни досрочно. Причины этому разные: как природного порядка (землетрясения, наводнения и др.), так и социального. Доля социальных причин преимущественна. Их трудно перечислить (войны, революции, бандитизм, пьянство, наркотики и проч.).

Любая смерть – проявление бессмысленности человеческого существования и бессмысленности его социального бытия. Человечеству суждено разделять общую участь бессмысленности Вселенной, растительного и животного мира. Все что существует в мире, существует не для чего. Рождаются и гибнут галактики, растения, амебы и люди – бесконечный процесс, не ведающий цели, не знающий идеалов. К урочной смерти люди относятся спокойно понимая, что человечество не занимает в мире привилегированного положения и что смерть каждого неизбежна. Неурочная смерть порождает у них тревогу (досрочное расставание с жизнью для здорового, полного сил человека неприемлемо) и побуждает мыслителей задумываться над природой таких явлений как тяга людей к совершению насилия ради корысти или ради получения садистского удовольствия, тяга к одурманиванию себя наркотическими средствами до смертельного исхода, тяга к отрицанию, разрушению, уничтожению ценностей, тяга к бытовой склочности, тяга к национальной и расовой ненависти и т. д. Эти и многие другие явления повторяются из века в век, становясь более изощренными. Все попытки объяснить природу деструктивных явлений остаются безуспешными. А это означает, что жизнь в нравственном отношении качественно не меняется, ее бессмысленность сохраняется. Те, кто обрел субъективный смысл жизни, теряют его с приходом старости, болезней и смерти. Те, кто (а их большинство) оказался не способным обрести его в силу какой-то прирожденной слабости своего духа, проживают жизнь вхолостую. Разбудить их от духовной спячки не может ни расширяющаяся духовная сфера, ни рост всеобщей грамотности, ни научно-технический прогресс.

В отличие от краткой жизни индивида, жизнь рода человеческого не заканчивается скоротечной смертью: зародышевая плазма, обладающая потенциальным бессмертием, благодаря наследственности переходит из поколения в поколение, обеспечивая сохранность рода. Казалось бы у рода должны быть вечные и всеобщие жизнеутверждающие идеалы смысла жизни, обеспечивающие его процветание. Однако таких идеалов не существует. Потенциальное бессмертие рода – явление биологическое и само по себе не нуждается ни в каких идеалах. Попытки идеологов создать вечные социальные идеалы (коммунизм, тысячелетний рейх, рай в надзвездном мире) не идут дальше создания утопий. Причина этому одна – отсутствие универсальных законов развития общества. Их отсутствие означает, что исторический процесс есть совокупность всего того, что делается всеми участниками жизни: добрыми и злыми, умными и глупыми, честными и бесчестными, коммунистами и демократами, патриотами и «ура» патриотами, богатыми и бедными и т. д. и т.д. Все что делается, делается без плана, «на глазок», по чувству внутренней уверенности. Поэтому жизненный процесс противоречив, неустойчив, конфликтен, непредсказуем, а конкретным воплощением такого состояния являются войны, революции, насилие, грабежи, убийства и проч.

Отсутствие объективного смысла жизни вызывает у людей, и прежде всего у образованной части общества, потребность найти субъективные смыслы, которые бы служили мировоззренческой опорой для обеспечения достойной человеческой жизни, отличной от животного существования. Реализацией этой потребности традиционно занимается философия. Интенсивный поиск смысла жизни начинается в после кантовский период. Его осуществляют представители баденской школы неокантианства – Виндельбант и Риккерт. Отталкиваясь от Канта и Лотце, они создали новый раздел философии – аксиологию, как учение об общезначимых ценностях, имеющих непреходящее, вневременное значение. В XX веке появляются работы специально посвященные субъективному смыслу жизни (Е.Н.Трубецкой, С.Франк, В.Франкл и др.)
В настоящее время под ценностью понимается то, что чувства и разум людей диктуют признать стоящим над всем и к чему можно стремиться, созерцать, относиться с уважением, признанием, почтением. К ценностям высшего порядка относятся истина, добро, красота, свобода, мудрость (философия) и др., словом, все духовные идеалы и принципы интеллигибельного мира. К ценностям второго порядка относятся вещи и предметы, создаваемые для удовлетворения материальных потребностей.

Духовные ценности притягивают к себе внимание человека поднявшегося до уровня личности. Он относится к ним с уважением, признанием, почтением. Вещные ценности притягивают к себе внимание человека массы и он относится к ним с неменьшим почтением, чем личность к духовным. Оба ряда ценностей становятся двумя полюсами ценностного отношения к миру. Они, каждый по своему, определяют нравственные поступки людей по всему диапазону их взаимоотношений, по всем ключевым точкам, где расходятся их интересы.

Духовные ценности качественно отличаются от материальных. Во-первых, человек отличается от любых других существ наличием абстрактных идеалов и принципов, создаваемых разумом, что делает его собственно человеком, а не просто живым существом. Материальная обеспеченность, даже самая высокая, сама по себе не делает человека духовным. Она создает лишь предпосылки для развития духа. Вещи, предметы выполняют в этом отношении только служебную роль. Во-вторых, духовные ценности не содержат в себе корысти и следовательно не вызывают нравственных коллизий и не ведут к правовым нарушениям. Личность стремится к ним ради них самих, а не ради чисто материального интереса, выгоды или чувственного удовольствия. В-третьих, духовные ценности являются источником и основой нравственных, правовых, эстетических и других норм, упорядочивающих социальную жизнь общества. Вещные ценности не создают упорядочивающих норм, а скорее подрывают их, поскольку вызывают корыстные побуждения. В-четвертых, духовные ценности облагораживают практическую деятельность человека. Без априорных идей практика становится деляческой, нацеленной на ежедневное выживание. То же самое можно сказать о нравственном поведении, вырастающим из чувственных позывов и эмпирических побуждений (мелочный расчет на выгоду, страх перед наказанием, надежда на вознаграждение и пр.). Такое поведение, когда оно не защищено априорными идеалами свободы и долга, нестабильно, непредсказуемо, ущербно. Безнравственные поступки – проявление несвободы, в которой пребывает человек массы далекий от высших проявлений духовной культуры.

Ограничимся этими различиями. Их достаточно, чтобы сделать вывод по вопросу о смысле жизни. Смысл жизни в своем высшем проявлении заключается в обретении внутренней свободы, которая открывает дорогу к освоению духовного богатства, создаваемого учеными, философами, художниками, композиторами, поэтами и писателями. Мировая духовная культура – это безбрежный океан мысли. Освоить всю культуру не под силу не только рядовой личности, но и незаурядной. Освоить какую-то часть или фрагмент большой культуры и наполнить ею собственное сознание, а если удастся, то и приумножить ее – вот задача, осуществить которую может каждая мыслящая личность.

У молодого человека, вступающего в пору социальной зрелости, может закрасться сомнение относительно целесообразности интеллектуальной жизни. Он задаст себе вопрос: «Что дает такой смысл жизни, ради чего нужно подниматься по крутой лестнице на верхние этажи высокой культуры, затрачивая огромные усилия, напрягая волю и лишая себя чувственных радостей? Тем более что такой смысл не гарантирует высокой материальной обеспеченности, не продлевает жизнь, не избавляет от повседневных забот и разного рода невзгод, в том числе и практических». У него появляется искушение прожить жизнь полегче, не обременяя себя метафизическими раздумьями.

Такой настрой мыслей на материальную, интеллектуально облегченную жизнь – дорога заканчивающаяся тупиком. Она не дает возможности выбраться из трясины повседневности, анонимного, неодушевленного существования, в рамках которого воспроизводятся день ото дня одни и те же чувства и действия. Даже если он чуточку прозреет и попытается прервать убогость своего существования, то, будучи лишенный высоких идеалов, делать это будет на чувственном уровне (пьянки, гулянки, любовные приключения и пр.). Но рано или поздно, скорее на старости лет, вынужден будет признать, что жизнь прошла впустую, за зря. Ничего не сделано существенного, ни для себя, ни для близких.

Миллионы людей, вереницей отверженных проходят по жизни, не поняв, зачем жили и на что надеялись. Кто они? Это те, кто живет материальными надеждами и заботами. Эту популяцию образует не только малообеспеченные (их стремление к достатку вполне оправдано, но не знает предела), но и «люди успеха», которые превращают бизнес в самоцель, в средство умножения своих миллионов и миллиардов. Вот что говорил об этой категории бизнесменов Б.Ч.Форбс – издатель и редактор американского экономического журнала «Форбс» в сентябре 1917 года:

«У них нет времени для более спокойных, тонких, глубоких радостей жизни. Они настолько увлечены материальным, что не способны насладиться нематериальным, непреходящим, идеальным, духовным. Им недоступны мысль в тиши, самопознание, рефлексия, внутренняя гармония, радости дома, беседа заполночь о сокровенном, трезвый самоанализ, с которого начинается неэгоистичный поступок.

Что же выгадает человек, обретая несметн6ые богатства, если он при этом жертвует лучшей частью себя, благородными чертами своей личности?

Человек, который считает, что счет в банке гарантирует ему счастливую жизнь, пожнет разочарование…

Это не высокий стандарт. Этот стандарт, к счастью, проходит» (Материал взят из журнала «Новое время» №51, 2002, стр.22)


Смысл жизни как переживание


В определенном понимании «смысл жизни» – это чувственное переживание некоторой ценности, которая укрепляет и стимулирует активное деятельное начало в человеке.

В основе любого переживания лежит потребность. Если угодно, это наше эмоциональное топливо, которое обеспечивает нас жизненными ресурсами, жаждой деятельности. Если у вас есть потребность, вы стремитесь ее удовлетворить. Чем сильнее потребность, тем больше «эмоционального топлива», и тем яростнее наши попытки достичь желаемого.

Отсутствие необходимых переживаний толкает нас к их поиску. Потребность может быть удовлетворена только в поиске. Еды, воды, крова над головой, тепла, дружбы, любви, счастья, смысла жизни.

Важно понимать, что поиск не есть цель, он – средство для достижения желаемой цели (удовлетворить потребность). Люди не ищут ради того, чтобы искать, они ищут ради того, чтобы найти. Если потребность – это эмоциональное топливо, то поиск – это двигатель нашей жизнедеятельности.

Наиболее близкое по психологическому содержанию смыслу жизни чувство – любовь. В определенном смысле мы можем утверждать, что смысл жизни – это как любовь. Только если любовь адресована какому-то человеку, то смысл жизни – адресован самой жизни. Можно сказать, что иметь смысл жизни – это любить жизнь, и переживать примерно такие же чувства, как в тех случаях, когда мы влюблены в человека.

Любовь – это наслаждение каждой минутой близости с любимым человеком, это счастье единения с ним. Смысл жизни – это наслаждение каждой минутой жизни, и счастье быть с ней рядом.

Если мы находим свою любовь, то мы готовы кричать об этом на весь мир. Но это наша и только наша любовь, и она неразделима с другими. Если мы находим свой смысл жизни, то мы убеждены, что наш смысл – самый правильный и лучший смысл на белом свете. Но и в этом случае наш смысл принадлежит только нам. Он неразделим с другими людьми, он не применим к их опыту, он абсолютно индивидуален и не передается по наследству.

Все хорошо до тех пор, пока мы любим и это взаимно. Но, во-первых, мы можем разлюбить. Во-вторых, разлюбить могут нас. Наконец, мы можем годами шагать по жизни, но так и не встретить на своем пути любимого человека.

Это справедливо и для смысла жизни: вы его можете разлюбить (разочарование). Вас могут разлюбить (неудача). Наконец, вы не находите своей любви (я не знаю, чем заняться, чему себя посвятить).

Верно и обратное: наш интерес, успех и жажда конкретной деятельности избавляют нас от любых размышлений насчет смысла жизни. Таким образом, уже сам вопрос о том, – в чем заключается смысл жизни, где его искать и как его обрести? – это точный и объективный диагноз вашего жизненного неблагополучия.

Состояние человека в поиске смысла жизни примерно равно состоянию человека, если он терпит неудачу в любви. Симптомы у этих неудач практически идентичны: это слабость, апатия ко всему, угнетенное состояние, неспособность сосредоточиться на чем бы то ни было, потеря интереса к окружающему миру, все приходится «делать через силу», почти нет положительных эмоций. А в особо тяжелых случаях – депрессия и даже самоубийство.

Итак, вопрос о смысле жизни означает, что вы или разочаровались в том, что раньше было для вас дорого и значимо (например, то, к чему вы стремились, оказалось иллюзией), или потерпели неудачу (например, это травма в спорте, которая «ставит крест» на спортивном будущем), и, наконец, что вы так и не нашли для себя возможности самореализации. Эти ситуации провоцируют появление ощущения «потери смысла жизни», и толкают нас к его (смысла жизни) поиску, с потребностью вновь его обрести.

Таким образом, если «смысл жизни» – это переживание любви к миру, то «потеря смысла жизни» – это переживание своей любовной неудачи в отношениях с ним. И если этот мир, который мы искренне любили и дорожили каждой минутой близости с ним, вдруг предает нас, разочаровывает нас, унижает и оскорбляет нас, проявляет враждебность и ненависть в наш адрес, изменяет нам, выказывает какие-то подлые и низкие качества, которые мы и не предполагали, – все это ведет нас к «любовной катастрофе».

Когда вы искренне любите, а вас вдруг обижают, изменяют или предают, – какие вопросы вы задаете? «Почему ты так поступил?» – первый вопрос. «Зачем нам после всего этого быть вместе?» – это второй вопрос.

Но отличие влюбленного в человека от влюбленного в жизнь состоит в том, что второго не вели в ЗАГС и не венчались с ним. Ему не клялись в любви и преданности. Мир всегда позволяет нам любить себя, – но он не берет на себя никаких обязательств, что это будет взаимно с его стороны. Мы знаем это, и поэтому вопроса о том, «почему ты так поступил по отношению к нам?» – его не возникает. Остается один: «Зачем после всего этого быть вместе?». Этот вопрос – и есть вопрос о смысле жизни. Это состояние любовного развода с жизнью, как объектом своей бывшей любви.

Потеряв «смысл любви» к какому-то человеку, мы можем вновь найти это чувство в новой любви, в новом увлечении. В мире много людей, которые достойны нашей любви.

Потеряв «смысл жизни» (или любовь к самой жизни), мы можем вновь найти это чувство в новом смысле, в новом увлечении. В мире много других дел, других увлечений, которые достойны нашей любви, нашего азарта, нашего "окунуться с головой".

И как влюбленный выделяет среди миллионов людей кого-то одного, дорогого, любимого и единственного, уникального и неповторимого, желанного и обожаемого, – так и тот, кто любит жизнь (имеет смысл жизни), выделяет среди миллионов ее возможностей какую-то одну, наиболее важную, любимую и единственную часть этой жизни. Для каждого человека это что-то свое, особенное. Кто-то не мыслит свою жизнь без театра. Кто-то пишет стихи. Занимается спортом и стремится к спортивным победам. Для каждого – своя любовь, своя привязанность и своя «единственность». Как в любви, так и в смысле.

Любовь – это потребность безраздельного слияния с объектом своей любви. Это страх его потерять и это враждебное отношение ко всему, что препятствует такой любви. Любовь, в первую очередь, заботится об удовлетворении наших собственных потребностей. Любовь – это, в первую очередь, акт эмоционального насыщения, сходный с нашей потребностью в еде. Когда мы любим – мы едим, мы набираемся сил, наше настроение улучшается, мир вокруг становится краше. И чем сильнее любовь, тем больше эмоциональных витаминов и минеральных веществ, белков и калорий мы получаем.

Когда мы любим человека, – мы стремимся к безусловному и безраздельному обладанию им. Для этого нам нужно его ответное чувство, – как доказательство, что он принадлежит только нам. Когда мы любим жизнь, – мы также стремимся к безраздельному обладанию объектом нашей любви. Для этого нам нужны власть, деньги и успех, – как наилучшие доказательства того, что мир, безусловно, принадлежит именно нам.

Таким образом, наш вопрос о смысле жизни, – это или неспособность, или невозможность удовлетворить наши потребности. Вопрос о смысле жизни, – это или наше разочарование (то, что я любил, оказалось не таким, как мне хотелось), или потеря (я доверял им, а они меня предали), или неудача (мой талант оказался невостребованным), или же трудности с выбором и самоопределением (мне нужно понять, к какому виду деятельности я наиболее склонен). Кстати, последний вариант часто наблюдается и в межличностных отношениях: я полюблю лишь тогда, когда кто-нибудь полюбит меня.

Нетрудно догадаться, что вопрос о смысле жизни – это, в сущности, неспособность или невозможность удовлетворить свои потребности. И когда человек говорит что-то вроде: «Все могу, но ничего не хочу», – то вам следует понимать это так, что он – всего хочет, но ничего не может.

Человек ищет не смысла жизни, а возможности удовлетворить свои потребности. А самые сильные потребности – это власть, деньги, успех и любовь. И если человек не имеет возможности утверждать свою власть над другими; если он не обладает материальными ресурсами; если он не достиг успеха; если он не нашел свою любовь, – то появление вопросов о смысле жизни почти неизбежно.

И, как следствие, терапия смысла жизни (логотерапия) заключается в том, чтобы помочь человеку реорганизовать свой опыт, свои представления: об окружающем мире и о самом себе. Во-первых, потеря возможности удовлетворить свою потребность – это болезненная психологическая травма, которую нужно залечить. Во-вторых, нужно укрепить человека в своих возможностях, в своих силах, дать ему больше оснований (доказательств) верить в то, что его потребности могут быть (и обязательно будут) удовлетворены.


Смысл жизни в ипостаси античной добродетели


Особенность проблемы смысла жизни заложена уже в самой ее формулировке, разводящей (или сводящей), а вернее, ставящей эти два понятия в положение взаимного поиска. Смысл и жизнь: жизнь, которая должна обрести смысл, и смысл, находящий свою предметную реализацию в жизни. Каким образом происходит их взаимное «оплодотворение», имеет ли оно врожденный или приобретенный, деятельностный характер? Эта смысложизненная дихотомия напоминает проблему добродетели у Платона. Если добродетель является врожденной, то зачем ее воспитывать? Если же она приобретается обучением и не дана от природы, какой смысл наказывать за ее отсутствие? Ведь неспособность к чему-либо, как природный недостаток, не может быть подвергнута общественному осуждению (Платон, 1968).

Если ли в самой жизни смысл, который следует открывать и развивать, или он накладывается и приходит извне, как социально-психологическая оценка, экспертиза человеческого существования, как требование личностной самоидентификации на стыке общественного и индивидуального. Интересен в этой связи миф о происхождении человека, рассказанный Протагором в одноименном платоновском диалоге. Согласно ему, неумение жить сообща поставило людей на грань вымирания, несмотря на то, что благодаря Прометею они научились поддерживать свое физическое существование. Тогда Зевс повелел ввести среди людей стыд и правду, чтобы каждый был лично к ним причастен. Эта причастность, однако, не означала, по мнению участвовавших в разговоре философов, актуальной наличности этих нравственных (как и прочих) качеств в каждом отдельном человеке, а лишь всеобщую возможность их обретения в результате напряжения всех внутренних и внешних сил.

Содержание «Протагора» и других диалогов Платона целиком посвящено обсуждению различных аспектов этой проблемы, решение которой рассматривается как необходимое условие мирного и созидательного единства индивидуального и общего.

Софисты, постоянные платоновские оппоненты, трактуют добродетель как приобретение человеком определенных социокультурных стандартов поведения (смышленость в домашних и государственных делах), с помощью которых можно выявлять наиболее оптимальные, привычные для данной общности и санкционированные ею жизненные пути и способы действия. При этом мировоззрение личности оказывается как бы проекцией социального пространства, передающего свои границы: «летящая стрела» оказывается вовсе не летящей, а покоящейся, а быстроногий Ахиллес обречен топтаться на одном месте, уступая «пальму первенства» черепахе.

Такой подход, критикуемый Платоном, дает одномерное представление о связи личности и общества: личность предстает как персонифицированный образ, экземпляр социальных и культурных стандартов традиционного общества. Понимание внутреннего мира личности также оказывается в значительной степени ограниченным: опять-таки, диктуется одномерное, лишенное глубины и объема представление о нем как о мире значений, но не смыслов, о мире привычек, но не стремлений, о мире статичном, лишенном истории и развития. За стандартами поведения и мотивации, обнаруживающими связь мировоззрения личности с определенной социокультурной системой, оказываются скрытыми интересы, потребности, установки, направленность личности. Но именно эти последние хранят более глубокую связь бытия индивида и бытия общества, опыт становления и самоутверждения личности – то, что направляет ее жизнедеятельность и заставляет использовать воспринятые из культуры общества константы как средство социально-исторического творчества.

Актуально в этой связи звучит речь Сократа о соотношении глаголов «стать» и «быть». Стать добродетельным (справедливым, мужественным, благочестивым, гражданственным и пр.) человеком трудно, но, возможно, пребывать в этом состоянии, то есть быть таковым постоянно, человеку не под силу: «Добрый поступок свершая, всякий будет хорошим…  Зло совершая, будет дурным».

Для Сократа добродетель как синтетический показатель ценности человеческой жизни, а тем самым и ее смысла, не задан извне, а коренится в понимающем отношении человека к самому себе и воспринимаемому им миру. «Я знаю, что ничего не знаю», поэтому – «познай самого себя» и мир как идею через ее всеобщие определения. Почерпнутые из социокультурного опыта формы поведения, мотивации, мышления трактуются им, в отличие от софистов, как результат становления и развития индивидуального бытия личности на основе знания. Знание, которое наряду с науками включало риторику вместе с прочими искусствами (музыкой, поэзией, театром), с опорой на определенный образец должно было создавать в душе «строй и порядок», приводя ее из состояния раздробленности в состояние цельности и гармонии с самой собой. А это, в свою очередь, приводило к изгнанию из души стремления к дурным удовольствиям и несправедливым поступкам. Сократовская педагогическая установка делает смысл в большей степени «личным делом» каждого, сводит его к размышлениям об участи и счастье отдельного человека, о блаженстве и нравственном благополучии, достигаемом вопреки любым ударам судьбы благодаря разуму.

Эта позиция созвучна эпикурейским взглядам Лукреция, автора известной антологии греческой философии «О природе вещей»: «Не сознавая, чего они сами хотят, постоянно / К мест перемене стремясь, чтоб избавиться этим от гнета. / Часто палаты свои покидает, кому опостылел / Собственный дом, но туда возвращается снова внезапно, / Не находя вне его никакого себе облегченья.../ Так-то вот каждый бежит от себя и, понятно, не может / Прочь убежать; поневоле с собой остается в досаде, / Ибо причины своей болезни недужный не знает. / А понимай он ее, он бы, все остальное оставив, / Прежде всего природу вещей постарался постигнуть».

Аристотель подверг критике убежденность Сократа в том, что «никто, обладая знанием, не станет противодействовать добру», поскольку этот тезис Сократа якобы противоречит очевидности: одно дело – иметь знание о добре и зле, а другое – уметь или хотеть этим знанием воспользоваться. Знание и действие – не одно и то же, знание носит общий характер, действие же всегда является частным. Знание того, что мужество – середина между двумя пороками, еще не дает умения находить эту середину в жизни. Добродетели – не качества разума, – делает вывод философ в полемике с Сократом, – они всего лишь сопряжены с разумом. Главное в приобретении этических добродетелей – не само знание, а воспитание, привычка. Совершая храбрые поступки, человек привыкает быть мужественным, привыкая же трусить – трусом. Дело воспитателей и государства – прививать добродетели: «Люди дурные не все на свет явились дурными».

Можно или нельзя научить добродетелям, определить их содержание, наполнить жизнь смыслом и т.п. – все эти вопросы «кочуют» в историко-философском времени, не находя окончательного ответа, и напоминают историю о городском поваре. Этот повар должен был готовить пищу для всех граждан, не готовящих ее для себя, однако ему строго воспрещалось готовить пищу для тех, кто ее сам себе готовит. Ему пришлось бы умереть с голоду, поскольку, готовя пищу для самого себя, он готовил бы ее для человека, на обслуживание которого распространялся запрет, а в противном случае – готовя для самого себя – он нарушал бы установление относительно тех лиц, обслуживать которых ему было положено. Можно ли решить этот логический парадокс и накормить повара?

Философское мышление о мире никогда не было простым описанием, безучастным изображением картины внешней действительности; оно всегда содержало в себе определенную позицию взирающего на мир субъекта, выражало то или иное отношение человека к сущему. И это отношение, каким бы абстрактным оно ни казалось, всегда осуществлялось в рамках вполне конкретных истин. Именно поэтому философские и моральные воззрения постоянно встречались на общей почве смысложизненных «предельных» вопросов и выходили с ними в сферу педагогики: на их основе строились теории по преобразованию (просвещению и воспитанию) человеческого рода. «...Вместе с талантом получили они (философы) обязанность быть наставниками своих сограждан» (Чернышевский, 1950, с. 315).

Необыкновенно интересный по форме и содержанию педагогический материал по изучению и размышлению над проблемой тесной связи философской истины, нравственности и смысла жизни дает история и культура античности. Он показывает, что формирование теоретического и педагогического представления о «смысловом» бытии личности в рамках определенной общности – об ее становлении, самоутверждении в самой себе и в обществе, об имманентной направленности и деятельной реализации этого бытия – происходит еще в древности. В последующие периоды истории философии проблема «смыслового» бытия личности в бытии общества, от заложенных античностью традиций, продолжала и продолжает разрабатываться как через «механику» воздействий внешнего социального мира на потребности личности и на ее сознание, так и через рассмотрение процесса внутреннего становления ее потребностей, сил и способностей.

Находясь, как «буриданов осел», между двумя совершенно одинаковыми по виду и качеству охапками сена, то есть будучи подверженным действию двух абсолютно необходимых величин – жизни и смысла, – человек обречен на их познавательно-нравственно-деятельное и конкретно-историческое взаимодействие (даже в случае полной пассивности), а вовсе не на абсолютное бездействие или голодную смерть осла, которой последний может избежать, позвав другого осла.


Категория смысла жизни в философии конца XIX – начала XX веков


Когда размышляешь над проблемой смысла жизни, оказывается, по меткому замечанию Л.Н. Толстого, что речь идет вовсе не о точном знании, а о некотором роде веры «одни верят в то, что жизнь не имеет смысла, а другие не верят в это и, наоборот, считают ее исполненной смысла». Предполагается возможным проследить, как в философской литературе развиваются эти альтернативные точки зрения. К первой категории представителей философского знания, утверждающих, что жизнь бессмысленна, – а это, в основном, западные философы, можно отнести, например, немецкого мыслителя середины XIX века А. Шопенгауэра (1788–1860), автора работы «Мир как воля и представление», который называет жизнь «маятником между скукой и страданием». Другой представитель философской мысли, Н. Гартман, написавший произведение о пессимизме, считал всякое счастье самообманом. Есть лишь иллюзии счастья, их три: в настоящем, в загробной жизни и в прогрессе. И потому – «сон без сновидений – относительно счастливейшее состояние, ибо это единственный случай полного отсутствия страданий». Так называемые земные блага – здоровье, молодость, свобода, богатство – есть лишь условия нулевой точки ощущения. Гартман усматривает в жизни безумие желания и бедствие бытия. Безмятежность небытия – высшее блаженство.

Одним из немногих атеистов, рискнувших довести свое богоотрицание действительно до логического конца, был еще один философ, живший в XIX столетии, – Ф. Ницше. Он утверждал, что человек вышел из небытия и уйдет туда же вместе со своей жалкой цивилизацией и планетой. Естественно, что Ницше отверг все нравственные принципы христианства, ибо закон природы – это торжество сильнейшего.

В XX веке разлад между атеистическим взглядом на мир и жаждой идеала особенно ярко проявился у французского философа-экзистенциалиста А. Камю. Настаивая на абсурдности бытия, он, тем не менее, стремился опереться хотя бы на нравственную волю человека. Другие экзистенциалисты атеистического толка утверждали, что «абсурдность» мира выявляется при его столкновении с человеческим «Я», которое, подобно одинокому изгнаннику, тщетно ищет смысла и жаждет высшей гармонии. Но откуда возникают эти поиски и эта жажда? «Бога создают люди» – таково их обычное утверждение.

Ко второй категории философов, безусловно уверенных в наличии смысла жизни, можно отнести такого выдающегося представителя христианского экзистенциализма, как Н.А. Бердяев, впрочем, как и других представителей русской философской школы конца XIX – начала XX веков: Е.Н. Трубецкого, С.Л. Франка, С. Булгакова, Б.П. Вышеславцева, Л.Н. Толстого. Остановимся на анализе их взглядов.

Н.А. Бердяев утверждал, что философия есть поиск смысла жизни, а религия – его реализация. Что же говорит нам о смысле жизни русская философия?

I. Бессмысленно искать смысл жизни только в рамках биологического существования. Первое, в чем проявляется присущее человеку искание смысла – цели жизни, есть «жестокое страдание от окружающей нас бессмыслицы», – утверждал Е.Н. Трубецкой. Тот смысл, который мы ищем, в повседневном опыте нам не дан и нам не явлен; весь этот будничный опыт свидетельствует о противоположном – о бессмысленности.

II. Каждый человек так или иначе определяет свое отношение к вопросу о поиске и наличии смысла жизни. Каждый в той или иной мере ищет смысл прекрасного, жизненного, вечного, всем доступно го. И неудивительно, что мы скоро разочаровываемся в ответах на вопрос о смысле жизни, предлагаемых нам различными философскими течениями:

Сторонники гедонизма (греч. «гедоне» – «удовольствие») заявляют: «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!». Но не вызывают ли все наслаждения и удовольствия этого мира уже и теперь чувства пресыщенности, скуки, потери самого желания жить?

Сторонники эвдемонизма говорят нам, что смысл жизни есть благо (греч. «эвдемония» – «счастье, благосостояние»). Но в чем оно? Где такое благо, которое удовлетворило бы каждого человека?

Проповедники утилитаризма (греч. «утилити» – «польза») видят смысл жизни в достижении пользы. Но в чем эта польза – абсолютная, вечная, всем доступная?

Последователи материализма, признающие только видимую, осязаемую материю, отрицающие природу духа, вечность, приводят нас к тупику, к глухой стене отчаяния, безысходности, бесцельности.

По отношению к смысложизненным ориентациям русский религиозный мыслитель начала XX века профессор В.Ф. Марцинковский выделял 4 группы людей:

1) Эта группа людей старается не думать о «проклятом вопросе» смысла жизни. Их единственное желание – уйти от докучной неразрешимой думы, забыться теми или иными средствами (наркотики, алкоголь и т.п.). В драме Л. Андреева «Дни нашей жизни» изображаются московские студенты, принадлежащие к группе людей «опьяняющихся». Они одурманивают себя алкоголем и материалистической идеологией, которая выражена в словах их песни: «Умрешь, похоронят, как и не жил на свете». Но вот приходит и в их жизнь час пробуждения. В конце драмы студентка Оля, оглядываясь на разбитую, легкомысленно проведенную жизнь, восклицает: «Молодости, красоты своей жалко!». А герой драмы студент Глуховцев, уронив голову на стол, беззвучно рыдает.

2) Люди из второй группы – те, кто переделывает жизнь внешними способами – путем либо реформ, либо насильственных мер, переворотов, путем эволюции и революций. Они не видят смысла в жизни такой, какая она есть, и стремятся предписать, придать и даже навязать ей свой вымышленный, надуманный, а подчас и рациональный смысл. «В Москве, в годы революции, – пишет Марцинковский, – я спрашивал ее борцов: "Зачем живет человек?" "Чтобы бороться!" – отвечали мне. "А зачем бороться?" – "Чтобы жить!"».

3) К третьей группе относятся люди, которые, отчаявшись в поисках истинного смысла бытия, уходят из жизни.

4) Четвертая группа – это люди, нашедшие смысл жизни. «Они начали с того, что перестали искать его в себе, в темной, бессмысленной жизни повседневного опыта, ибо это все равно, что искать света в темном погребе. Они нашли жизнь осмысленную, или, что то же, обрели Живой Смысл, приняли Его и пошли за Ним».

По Марцинковскому, люди, относящиеся к первым трем категориям, – это те, кто пытается искать смысл жизни в области обыденно-психологической, и отчаяние толкает их на те или иные поступки, руководит тем или иным поведением.

III. Какой же вывод делают представители русской философии конца XIX – начала XX веков, указывая на бессмысленность поиска жизненных целей в рамках только биологической или только психофизиологической жизни человека? Что можно этому противопоставить?

В одной из своих работ Н.А. Бердяев отвечает на этот вопрос: «Искание истины и смысла я противоположил обыденности, бессмысленной действительности. Это был поворот к духу и обращение к духовности». Живая жизнь духа и есть то интегральное, что освещает жизнь души и тела, наполняет бытие смыслом.

Русская религиозная философия полемизирует с материалистическим пониманием смысла жизни, которое выражено в следующих постулатах:

  • смысл жизни заключается в самом факте жизни, человек живет, чтобы жить;
  • смысл жизни находится где-то в самой жизни, заключается в чем-то земном;
  • смысл жизни реализуется в процессе жизни, но не как высшая цель, которой желательно достигнуть, а как путь, по которому следует идти.

Русской религиозной философией было выделено несколько критериев, по которым мы можем судить о наличии у человека смысла жизни. Это: 1) отношение ко времени и рассмотрение дихотомии «жизнь – смерть»; 2) иерархия целей и ценностей; 3) наполненность, целостность бытия человека, нашедшего и реализующего смысл жизни.


Вопрос о смысле жизни в религиозной философии


Вопрос о смысле жизни – это не вопрос о субъективных целях, которые ставит человек, это вопрос «зачем жизнь?», «Для какой такой надобности она?»

Вообще смысл всякого дела обретается за рамками этого дела, смысл определяется не изнутри, а извне. И если говорить о смысле жизни, надо иметь в виду тему смерти и вопрошать о том, средством для чего, лежащего вне жизни может служить жизнь. Полагать смысл жизни в самой жизни, «жить ради того, чтобы жить», – этого никому не запретишь, но надо ясно отдавать себе отчет в том, что в переводе на ясный язык это означает: «Смысла у жизни нет, есть просто жизнь, и надо просто жить, – ни зачем… так просто… – от нечего делать». Но смысл у жизни должен быть, и, даже отрицая его, все равно пытаются хоть как-то о нем говорить: Камю пытается показать, что есть смысл жить в ясном сознании абсурда, а массовое сознание убаюкивает себя заклинаниями о том, что «смысл жизни в самой жизни».

Следует еще уточнить, что слова «смысл жизни» могут употребляться в двух разных значениях: можно говорить о том, зачем моя жизнь другим, – и про это рассуждать очень легко, а можно задаться вопросом, зачем моя жизнь мне самому, – и вот это-то и есть настоящий вопрос о смысле жизни. Здесь обнаруживается еще одна лазейка для ухода от решения вопроса: часто вместо размышления о смысле-для-себя начинают разглагольствовать о смысле-для-других. Тут с легкостью выясняется, что жизнь человека может служить на пользу людям, для продолжения рода, для счастья будущих поколений, для всемирной эволюции жизни, но все это не греет сердца, ибо самое главное остается неясным – мне-то самому зачем нужна моя жизнь?

Эта настоящая постановка вопроса о смысле жизни ставит человека перед проблемой личного бессмертия, ибо логические требования, вытекающие из содержания понятия смысла, вынуждают нас полагать цель, осмысливающую жизнь, вне жизни; а нравственные требования запрещают допускать, чтобы личность была в каких бы то ни было руках, хотя бы и руках Бога, только средством; между тем, если нет бессмертия, а цель жизни остается вне жизни, то личность оказывается всего только средством или орудием. Если же, наоборот, мы верим или хотим верить в смысл жизни и в то же время не хотим нарушать ни логических, ни нравственных требований, то мы обязаны верить и в бессмертие. Другими словами: вера в личное бессмертие есть условие и логической, и нравственной допустимости веры в смысл жизни. Действительно, любые рассуждения о смысле жизни всегда предполагают определенный вариант бессмертия – реальный или иллюзорный. Соответственно, предполагая некое иллюзорное бессмертие (в памяти людей, в потомках, в делах на земле), можно говорить лишь об иллюзорном смысле жизни, и только реальное бессмертие души может быть основой реального смысла жизни.

Ни наличие смысла жизни, ни действительность бессмертия души доказать невозможно, однако связь этих двух предметов веры совершенно несомненна.

Что же можно сказать, исходя из той гипотезы, что смысл жизни есть? То, что он есть, означает только одно: жизнь человеку именно дана, притом дана не просто так, а зачем-то. Сам вопрос о смысле жизни, вопрос «зачем жизнь?» предполагает именно такое видение жизни. Притом если жизнь «дана» человеку как-то метафорически, то и о смысле ее можно говорить только метафорически. Наличие реального смысла жизни предполагает, что жизнь реально дана. Всякий смысл определяется конечной целью, предназначением, стало быть, и смысл жизни человека определяется предназначением человека. То есть, Тот, Кто жизнь дал, Он дал ее не просто так, а к чему-то человека предназначил: предварительным образом назначил человеку определенную цель. Это является залогом существования смысла жизни.

«Предназначение» само по себе, по своей внутренней сути является еще чем-то внешним для человека, это есть соотнесенность моей жизни с некими целями, заданная помимо моей воли и сознательной свободы. Однако в жизнь человека «предназначение» входит как «призвание». Тот, Кто жизнь человеку дал, не просто к чему-то человека предназначил, Он еще и призывает человека к сознательному и свободному исполнению этого предназначения. Столь дорогое и значимое для человека слово «призвание» означает ведь именно «призыв», услышав который, надо на него откликнуться и быть ему верным. То есть это означает, в конечном счете, откликнуться и быть верным Тому, Кто тебя зовет, Тому, Кто тебе жизнь дал. Слово «призвание» имеет, таким образом, откровенно религиозный смысл, и мы считаем необходимым употреблять его именно в этом – точном и полноценном – значении. Тот, кому не нравятся религиозные смыслы, должен, видимо, отказаться вообще от использования этого слова, заменив его другим, более адекватно выражающим нужную мысль.

Таким образом, смысл жизни, если он вообще есть, может заключаться единственно в том, чтобы понять свое призвание, внять призыву, обращенному к тебе, откликнуться на него и быть верным ему, обратив свою свободную волю на реализацию своего жизненного предназначения. Однако эти слова остаются лишь формальным определением до тех пор, пока мы не ответим на вопрос, а в чем же заключается предназначение человека в этой жизни. То есть, конечно, можно и нужно предполагать, что есть разница индивидуальных предназначений людей, разница призваний, но при этом явно должно быть некое вообще «предназначение человека на земле», некое единое призвание, обращенное к человеку, как именно человеку. Элементарный здравый смысл требует того, чтобы все индивидуальные призвания были не более чем частными способами реализации общечеловеческого призвания.

Говоря об этом общем смысле жизни человека на земле, необходимо использовать еще одно часто употребляемое и поверхностно понимаемое слово. Только, разумеется, прежде чем его использовать, надо очистить его от обессмысливающей расплывчатости и понять во всей глубине его значения. Итак: всякий вообще человек на земле призван к самореализации. Мы настолько часто слышим это слово, что уже отвыкли видеть хоть что-то реальное в нем. А ведь «самореализация» означает не более и не менее как реализацию себя. Всякая реализация предполагает наличие некоего замысла, который реализуется, то есть воплощается, в результате чего вещь мыслимая (res rationis) делается вещью, которая есть, бытием (ens). Идея самореализации должна в таком случае означать буквально то, что меня еще нет, есть только некий проект меня, замысел обо мне, реализовать и воплотить который я должен сам. Предназначение человека заключается, в конечном счете, в том, чтобы стать самим собой, самоопределиться в бытии, свободно реализуя (или свободно отказываясь реализовывать) замысел о себе. Тот, Кто эту жизнь человеку дал, призывает человека свободно обрести самого себя и войти в полноту бытия, – именно это и может быть названо самореализацией в настоящем смысле этого слова.

Все это ставит человека в совершенно уникальное положение: человек – это единственное существо, которое, чтобы в полной мере быть, должно само себя реализовать. Бытие человека, таким образом, представляет собой безмерный риск, который заключается в том, что оно никогда еще не есть бытие в полной мере в готовом виде, оно есть шанс обрести себя. Этот шанс может быть использован человеком, но человек может и упустить его, может отказаться реализовывать себя и становиться самим собою. Чем человек окажется в таком случае, вопрос, пожалуй, неразрешимый и очень страшный. Строго логически говоря, человек в этом случае остается неким полуфабрикатом, некой недоделанной сущностью, так и не обретшей реального бытия. Быть человеком – это значит выбрать, хочешь ли ты быть собою, или ты собой не хочешь быть, какую жизнь ты хочешь жить – свою или ничью. «Быть или не быть», – вот в чем вопрос всякой человеческой жизни.

Что же такое есть человек, если его еще нет, а он уже себя реализует, или – если он, по видимости, активно живет, но при этом, возможно, все глубже погружается в небытие?

В человеке необходимо различать природу и сущность. Если человеческое бытие представляет собою некую задачу, то в этой задаче природа человека образует раздел «Дано»: это те исходные данные, которые имеет человек в качестве основы своего существования. Можно говорить об общей природе человека, можно выделять индивидуальные природные задатки и способности. Сущность же есть предмет задачи, само, собственно, задание, которое расположено в разделе «Найти». Сущность есть то, что делает из самого себя человек своей жизнью. То, «что я есмь», является всегда продуктом моей собственной деятельности, неким моим решением задачи моей собственной жизни.

Но есть еще одна инстанция в человеке помимо сущности и природы. То, что человек есть в своих исходных данных, – это его природа. То, что есть человек как решение жизненной задачи, – это его сущность. Но человек – это не только «то, что», он есть еще и «тот, кто». Человек – не только задача, но и тот, кто эту задачу решает. Этот Кто именуется «личность». Личность человека – это и есть тот, кто имеет призвание, и кто способен откликнуться на этот призыв свыше, кто реализует себя, самоопределяясь в бытии.

Говоря о личности, мы встаем перед тайной. Тайна эта состоит в творческой свободе личности. Речь здесь не только и не столько о художественном творчестве, хотя и оно немаловажно. Прежде всего, мы имеем в виду творчество человеком своей собственной жизни. Сущность человека есть не просто некий продукт деятельности человека, она есть абсолютно свободное его самоопределение. Жизненный путь человека явно зависит не только от него, этот путь складывается как непредсказуемая событийная цепь, в которой каждое событие есть со-бытие меня с другими (людьми и обстоятельствами). Каждое звено в цепи жизни есть случай – не только в смысле алетической модальности (то, что может быть, а может и не быть), но и в смысле «с-лучки», то есть встречи  и столкновения многих факторов. Но то, чем является сам человек в некой заданной этими бесчисленными факторами ситуации, – это зависит только от него. Специфика ситуации может наложить характерный отпечаток на внешний образ поступка человека, но та внутренняя сущность, из которой поступок исходит, зависит только от самого человека, определяясь его свободной волей.

Таинственность свободы заключается в ее безосновности. Именно это обстоятельство не позволяет рационально понять свободу. От Спинозы и до Гегеля, и к Марксу, и далее тянется мощная традиция толкования свободы как осознанной необходимости, уничтожающая на корню возможность по-настоящему свободного действия. Рационалистически все именно так: даже в ситуации так называемого «свободного выбора» человек выбирает только из имеющихся объективно альтернатив и опираясь на свою природную обусловленность. Таким образом, оказывается, что свободы просто нет: альтернативы выбора заданы помимо меня, да и выбираю я между ними, определяясь в своем решении своими потребностями (от меня не зависящими), своими аффектами (спонтанно возникающими), своими рациональными оценками (по независящим от меня законам разума) внешних и внутренних факторов (возникающих помимо моей воли), – иначе говоря, ничего моего в основании решения нет, и, таким образом, само решение не мое, есть просто разница между несвободой глупо-невежественной и несвободой разумно-просвещенной, последняя именуется «осознанной необходимостью».

Однако в том-то и дело, что настоящая онтологическая свобода все-таки есть, и ее отрицание неизбежно приводит к логическому абсурду. Только ее основанием, действительно, не может быть ничто из сущего. В этом смысле прав Сартр, связывая свободу с Ничто, с «негацией бытия», прав Бердяев, укореняя свободу в Ungrund, в безосновном, и утверждая ее независимость и примат по отношению к Бытию. Свобода, чтобы быть и оставаться свободой, не может иметь основания в эмпирическом и феноменальном бытии мира, как о том пишет И. Кант, она вообще принадлежит, по его выражению, к иной, ноуменальной сфере. Это утверждение не объясняет, однако того, откуда берет свои силы человеческая свобода.

Свобода реализуется в рамках эмпирического бытия, но при этом она всегда есть некоторая степень свободы от этого мира и свободы для осуществления себя в нем. И единственным ее настоящим основанием может быть то призвание свыше, в верности которому обретается смысл жизни. Это призвание представляет для человека неотвратимую реальность, но это – реальность иного порядка, чем материальное бытие и психические переживания, это – реальность не от мира сего. Изначальная соотнесенность человеческого существа с этой реальностью образует формальное основание свободы личности человека, сознательная же опора на реальность своего призвания является основанием и реализацией действительной и глубочайшей свободы.

Смысл жизни и онтологическая свобода человека имеют, таким образом, один и тот же корень, один и тот же принцип осуществления. И то, и другое обретается и реализуется в динамической соотнесенности и согласовании личностного самоопределения с высшим призывом к исполнению своего предназначения. Только в этом случае возможно говорить о моем смысле моей жизни, о моей свободе моей личности. Соотнося себя с чем угодно иным, кроме призвания свыше, человек подчиняется чужому и внешнему, включаясь тем самым в бесконечно разветвленную сеть мировой необходимости, делаясь элементом всепроникающих причинно-следственных закономерностей. Призвание же для меня не есть нечто чужое, напротив, оно-то и является максимально моим, оно в гораздо большей степени мое, чем вся моя эмпирическая проявленность, чем мой собственный внутренний «я-образ», чем даже мои мечты о себе. Призвание есть вообще единственное мое, какое может быть, и только оставаясь верным ему, можно будет, в конце концов, вслед за религиозным философом Григорием Саввичем Сковородой сказать: «Мир ловил меня, но не поймал».


Весьма обстоятельным исследованием по проблеме смысла жизни является работа Е.Н. Трубецкого «Смысл жизнию». Приступая к развертке вопроса о смысле жизни, Трубецкой прежде всего пытается понять, что же такое «смысл», и что значит «спрашивать о смысле». «Спрашивать о смысле – значит задаваться вопросом о безусловном значении чего-либо, т.е. о таком мысленном значении, которое не зависит от чьего-либо субъективного усмотрения, от произвола какой-либо индивидуальной мысли». Вопрос о смысле предстает как попытка соотнести свое самосознание с объективным и общезначимым, попытка утверждения мысли в чем-то безусловном, надиндивидуальном и всеобщем. Вопрос о смысле жизни, при таком понимании смысла, сводится к вопросу: что моя жизнь должна значить для всех.

Кроме логического значения слово «смысл» имеет значение положительной и общезначимой ценности. «Именно в этом значении оно и понимается, когда ставится вопрос о смысле жизни. Тут речь идет, очевидно, не о том, может ли жизнь быть выражена в терминах общезначимой мысли, а о том – стоит ли жить, обладает ли жизнь положительной ценностью, притом ценностью всеобщей и безусловной, ценностью, обязательной для каждого».

Следующее значение вопроса о смысле жизни целевое. Спрашивая о смысле жизни, мы подразумеваем возможность поиска ее цели. В этом значение вопрос о смысле жизни преобразуется в вопрос: какова цель моей жизни?

В данном случае мы имеем дело с объективистской постановкой вопроса о смысле жизни, и его решение заведомо обречено на провал, ибо жизнь не объективируется в общезначимости «смысла». По всем трем позициям данного анализа вопрос о смысле жизни терпит поражение: 1) моя жизнь не должна быть общезначима для всех, и с этой точки зрения не имеет смысла; 2) моя жизнь не обладает всеобщей ценностью – значит смысла не имеет; 3) понятие целевой причины вообще изгоняется из философии: мы не можем определить цели многих вещей, то, для чего они есть, не прибегая к идее непостижимого и трансцендентного, и в этом смысле цель жизни рационально неопределима, т.к. имманентно не схватывается.

Само по себе выражение «смысл жизни» оказывается бессмысленным сочетанием слов, в котором мы пытаемся сочетать понятия, взятые из разных «словарей», т.к. «смысл» претендует на общезначимость («словарь» объектов), а «жизнь» указывает на индивидуальное «Я», самому себе тождественное, обязательное, возможно, только для меня самого (экзистенциальный «словарь»).

Вопрошание о смысле жизни не есть первичная субъективная потребность утверждения моего «Я». Оно является второстепенным действием после утверждения «Я» в его изначальной данности и интуитивной понятности. «Я» логически возникает раньше, чем его вопрошание о себе самом: вначале «Я» уже привыкает жить, а потом спрашивает о смысле жизни: жизнь моего «Я» не выводится ни из мысли о нем, ни из самого спрашивания. Мое существующее «Я» не должно оправдываться ни перед какими вопросами.

Тем не менее, если вопрос существует, и он неизбежен, т.к. само «Я» порождает проблему собственного существования, то где то искомое X, которое обеспечивает напряжение жизни, ищущей смысл в себе самой, что, в свою очередь, выражается в напряжении мысли, ищущей смысл в изначально некорректной постановке «бессмысленного» вопроса?

Для начала следует сказать, что выражение «смысл жизни» не подлежит анализу. Нельзя рассматривать значения слова «смысл» и слова «жизнь» отдельно друг от друга. Рассматривая значение того или иного отдельного понятия, мы тем самым производим его объективацию. При объективации слова «смысл», понимая его как что-то общезначимое и надиндивидуальное, мы с неизбежностью должны объективировать и значение слова «жизнь», т.е. также рассматривать жизнь в общезначимом и надиндивидуальном смысле. В качестве общезначимого и надиндивидуального «жизнь» – биологический термин. При таком указании на «жизнь» как на способ существования белковых, живых существ, вопрос о смысле жизни будет поставлен логически корректно и будет иметь свой ответ. Например, смысл жизни – в обмене веществ живого существа с природой, в энергетическом обмене, в информационном обмене и т.п. Но при этом мы потеряем онтологический смысл самого вопрошания. Понятно же, что не об этом, не о такой «жизни», должна идти речь, не об общезначимой жизни как характеристике живого организма, а о моей жизни в ее экзистенциальной конкретности, об онтологической связанности моего «Я» с Бытием и ее смысле.

Остается скорректировать значение слова «смысл» в данном выражении. Выражение «смысл жизни», если мы не желаем потерять его предварительное интуитивное понимание, необходимо рассматривать в его принципиальной неразрывности и изначальной понятности целостности смысл-жизни, т.е. как целостную «структуру», принципиально не поддающуюся никакому анализу, разбиению на части, расструктурированию, деконструкции и т.п. Здесь нет и не может быть частей.

Однако в целостности смысл-жизни «смысл» теряет свою характеристику общезначимости, и значение «смысла» здесь весьма условно. Каковы же условия «смысла», благодаря которым возможна единая композиция смысл-жизни?

Если все же вопрос о смысле жизни должен быть поставлен, то первоначальное его значение заключается не в поиске общезначимой ценности, которой должна соответствовать моя жизнь, не в поиске целевой причины моей жизни, ни в поиске рациональных оснований моей жизни. Почему моя жизнь должна быть значимой для всех? Я не могу претендовать на общезначимость своей жизни, и, даже если предположить, что такая общезначимость достигается, то для моего «Я» это было бы настоящей трагедией, поскольку утвердившись в общезначимости, «Я» утрачивает свою индивидуальность, объективируется в общезначимых смыслах, внешних по отношению к непроницаемости моей субъективности. Так же и размещение моей цели среди других целей вряд ли будет приемлемо с позиции «"Я" как цель самого себя».

Действительно, почему же так сразу – общезначимость и ценность для всех? Почему-то направленность сознания к обретению смысла жизни не замечает важной развилки (налево пойдешь себя потеряешь …) объект-субъект. Если мы говорим о бессмысленности вопроса о смысле жизни, то эта бессмысленность – в самом переводе его в русло объективации. Сама постановка вопроса заставляет искать ответа на него не в направлении от себя-субъекта к себе-объекту, а в направлении от себя-субъекта к другому в его принципиальной необъективируемости и инаковости. Если я значим, то значим не как объект среди объектов, а как субъект по отношению к другому. Причем «Я» наполняется смыслом не со стороны безличных «других» и не для них, а в направлении индивидуального Другого, для «Ты» (Франк С.Л. Непостижимое // Сочинения. М., 1990. С. 348.).

Вопрос о смысле жизни поставлен уже самой незавершенностью «Я». Он выражает онтологическую направленность «Я» к становлению, обретению себя. Вопрос о смысле жизни теряет свой смысл с того момента, когда «Я» отправляется на поиски себя в мир объектов. Именно там его и настигает неизбежное разочарование. В этом случае, когда мы пытаемся заставить течь онтологический поток в обратном направлении, мы совершаем противоестественно самоуничтожение, уничтожение того, чего еще нет. Сама наличность и бытийственная укорененность вопроса о смысле жизни дает направленность моему «Я» к «Ты». “Никакого готового «я» вообще не существует до встречи с «ты», – отмечает религиозный философ Семен Людвигович Франк. «Завершенная актуализация непосредственного самобытия, именно его раскрытие или развитие в “я”, совершается лишь в его отношении к таинственно-загадочному, в известном смысле чудесному моменту “ты”».

Искомое X, которое обеспечивает напряжение жизни, ищущей смысл в себе самой, и напряжении мысли, ищущей смысл в жизни – сама структура Бытия, предусматривающая свою оппозицию, которую нельзя понимать как классическую оппозицию «дух-материя» западной философии. Оппозицию, поддерживающую вопрошание о смысле жизни, составляют «Я» и «Ты», причем «чистое Я» соответствует Небытию, Ничто, а «Я-Ты» соответствует Бытию. Такую традицию можно обнаружить, например, в ведической философии.

Прежде всего, согласно ведическим представлениям, не было существующего или несуществующего в аспекте их обнаружения. Абсолютная реальность, лежащая в основе мира, не может быть охарактеризована как существующая или несуществующая. Она вне времени и пространства, смерти или бессмертия. Поэтому нельзя выразить, что это такое, кроме того, что оно есть. В этом Абсолюте имеется прежде всего факт утверждения или установления первичного «Я», которое тождественно себе самому. Однако «Я» было бы голым утверждением, пустой абстракцией, если бы не было Другого, которого оно осознало бы. Если нет Другого, нет и «Я». «Я» предполагает «не-Я”»как условие самого себя. Противопоставление «Я – не-Я», «Я – Другой» происходит благодаря тапасу – «стремлению вперед», спонтанному вырастанию, проекции бытия в существование, извечного духовного пыла Абсолюта. Посредством тапаса получается Бытие и Небытие, «Я» и «Другой», формирующее начало и хаотическая «материя».

Тайну становления Бытия, согласно древнеиндийской традиции, составляет желание – кама. Оно, основа всякого стремления и действия, возникает из-за присутствия «Другого». Желание – больше, чем мысль. Оно связывает существующее и несуществующее (Радхакришнан С. Индийская философия. В 2 т. М., 1993. Т.1. С. 79-82.).

Западный философ сказал бы, что таким образом возникает «природа», часто понимаемая в качестве простой совокупности объектов. Простая совокупность объектов конечно же является «не-Я», но она не является Другим в его предельной противопоставленной субъективности. Первоначально в оппозиции «Я – не-Я» возникает не природа или материя, а Другой, на которого направлено желание – подлинная несубстанциональная основа Бытия. Когда «Я» подвержено напряженности онтологической оппозиции Бытие-Ничто, когда «Я» желает прежде чем мыслит о самом себе, тогда желание субъективируется в свободу-к-Другому. При этом Другой не есть объект, тем более не есть множественность в совокупности других. Единый Другой логически распадается на совокупность объектов после выхода из под действия желания, когда «Я» начинает желать по своему произволу, пытаясь осуществиться в состоянии кажущейся свободы-от-Другого. Этому онтологическому процессу соответствует объективация «Ты» в бессмысленности объективной переориентации вопрошания, известного нам в формулировке «вопроса о смысле жизни».

Комментариев нет:

Отправить комментарий