Бэкмология – это практика всесторонней комплексной поддержки рационального поведения. В ее состав входят модели, свод знаний, сбалансированный инструментарий поддержки принятия и реализации решений и объединяющая их методология.

Бэкмология включает пособие «Создание решений для деловых проблем», которое описывает строгий, детализированный и очень человечный процесс решения неструктурированных деловых проблем, и пособие «Защита собственной психики» – полное руководство по приемам психологического воздействия (атака, давление, манипуляция, обман, блеф, зомбирование и др.) и техникам эффективной защиты от него. Также Бэкмология представлена методиками рациоконтроллинга и психоконтроллинга.


Те, у кого есть свой бизнес, могут начать знакомство с Бэкмологией с сессии «Улучшение продаж». Это честная профессиональная работа, ориентированная на результат.


вторник, 26 июля 2011 г.

О личности и сознании. Часть 2



Категория «Я»


Мы без труда выделяем разные уровни изучения человека: уровень биологический, на котором он открывается в качестве телесного, природного существа: уровень психологической, на котором он выступает как субъект одушевленной деятельности, и, наконец, уровень социальный, на котором он выступает как субъект одушевленной деятельности, и, наконец, уровень социальный, на котором он проявляет себя как реализующий объективные общественные отношения, общественно-исторический процесс. Сосуществование этих уровней и ставит проблему во внутренних отношениях, которые связывают психологический уровень с биологическим и социальным. Для решения этой проблемы мы вводим целый ряд понятий. Среди них:

Личность (Homo sapiens) ассоциируется с деятельностной стороной человека, его социально значимыми качествами, с включенностью в систему социальных связей и отношений в неслучайных группах и сообществах. Личность формируется благодаря жизни и деятельности человека в обществе. Личность оказывает влияние на мировоззрение других людей, и степень этого влияния определяет масштаб Личности. Личность – прежде всего современник определенной эпохи и это определяет множество ее социально-психологических свойств и черт.

Индивид – это единичный представитель вида «homo sapiens». Как индивиды люди отличаются друг от друга не только морфологическими особенностями (такими, как рост, телесная конституция и цвет глаз), но и психологическими свойствами (способностями, темпераментом, эмоциональностью).

Индивидуум (лат. нерасчленимое) – особь («единственное»), которая не может быть расчленена без потери ее самобытности, ее собственного бытия, основанных на ее целостности. Трудность определения понятия индивидуума заключается еще и в том, что в своей единичности и особенности индивидуум вообще не поддается описанию с помощью общих отвлеченных признаков.

Индивидуальность (индивид, индивидуум, Homo individuus) – своеобразное сочетание присущих отдельно взятому человеку индивидных качеств (биологических, физических, социальных, психологических и др. признаков, свойств, особенностей), отличающее его от других людей, самобытная сущность человека, совокупность своеобразных психологических черт. Индивид выражает общие свойства человека как организма. Индивидуальность выражает специфику отдельного человека, причем специфика эта может носить наследственный или случайный характер.


Имея дело со всеми категориями-ступенями осмысления индивидуальности, мы фокусируем внимание на категории «Я» центральной категории в ряду других, «персонологических», то есть относящихся к науке, которую мы именуем «наукой личности».

«Я» («субъект») занимает срединное положение в цепочке категорий, описывающих человека, а именно:

«сущее» – «организм» – «индивид» – «Я» – «личность» – «человек»

Особое положение категории «Я» («субъект») в ряду позволяет рассматривать ее как связующую, узловую, проводящую сквозь себя «токи» влияния и последующего синтеза категорий нижележащего и вышележащего уровней. Слева от «Я» в этом ряду – уходящие корнями вглубь человеческой природы категории «индивид» и «организм», а, справа – поднимающиеся ветвями в высь человеческой культуры категории «личность» и «человек». Процессы развития «Я» можно мысленно прочитать «слева направо» и «справа налево». В первом случае мы рассматриваем логику перехода «природного» в «культурное»; во втором – встречную логику перехода. Обе логики правомерны.

«Сущее». О чем-либо мы говорим «сущее», подразумевая под этим постоянство (воспроизводимость) этого нечто в пространстве и времени. Нечто сущее – это еще не существо. Оно может рассматриваться просто как вещь без каких-либо признаков жизни.

«Существо». В общераспространенном понимании существо есть нечто сущее, вступающее во взаимоотношения с другим сущим (чем-то иным), и тем самым (то есть посредством этих взаимоотношений) обеспечивающее свое постоянство. О существе можно говорить – агент, а об этом «ином» – реагент (среди них – контрагенты, то есть другие существа, и – реагенты среды, = вещи). Все существа обладают запросами и ресурсами, и, вступая во взаимодействия с реагентами, характеризуются тем или иным уровнем состоятельности. Здесь уже намечена, хотя прямо и не выражена, идея живого существа. Когда идея «существа» в значении живого существа формулируется явным образом, оно получает новое имя: «организм», «живое».

«Организм» («живое»). Чем живое сущее отличается от неживого? Оно существует дольше, чем любая из его частей, это – целое, которое сохраняет себя на более длительный срок, чем любая из его частей, даже самых устойчивых во времени. Ту же мысль можно выразить более эмоционально: живое есть целое, сохраняющее свою пространственную организацию и побеждающее время. Об организме мы не говорим (хотя и не отрицаем возможности этого), что он обладает каким-либо целостным образом себя (избегаем здесь телеологических интерпретаций), и не используем, например, таких определений, как «бытие для себя». Для нас организм есть нечто само по себе и через себя сущее, иначе говоря, нечто дорефлексивно длящееся в мире. Заметим, что в речи сохраняется сочетание «по себе» в значении детерминанты процесса: «не по себе дерево рубишь», суди по себе и т.п.; «по себе» здесь – не образ, а, прежде всего, прообраз действия и его результата. Сказанное настолько важно, что нелишне еще раз подчеркнуть: «само по себе» не предполагает посредничества в виде образа чего-либо, но, наоборот, это «что-то» выступает как прототип производимого (оригинал, диктующий воспроизводство).

Индивид. Психика. Сознание. Говоря об индивиде, мы опираемся на такие конструкты, как бытие, физическое и психическое, объективно и субъективно сущее, переживание, чувствования и ощущения и др. Предлагается следующее определение: индивид есть живое существо (организм) как психофизическое целое. «Психическое» и «физическое» здесь трактуются как равноценные определения его бытия.

Индивид при этом не отождествляется с организмом как физическим телом, и наряду с этим психическое не рассматривается здесь как некое «отражение» состояний физического тела (образ этих состояний и т.п.). Избегая подобных упрощений, столь типичных для многих публикаций, мы исключаем возможность впасть в дурную бесконечность уже на следующем шаге логических построений, связанных с введением понятия «Я». Ведь «Я» предполагает момент отраженности индивида в психике, но если индивид есть носитель психики, а психика есть отражение состояний тела и его окружения, то и отраженность индивида в себе самом должно включать в себя отраженность его бытия как носителя его психики, в которой он, в свою очередь, отражен как носитель психики и т. д. и т. п. до бесконечности.

Психика присуща как человеку, так и животным, и характеризуется различными уровнями. Высший уровень психики, свойственный человеку, – это сознание. У животных психика базируется на рефлексах.

«Психика» – система процессов и состояний взаимоперехода между объективными и субъективными атрибутами бытия живых существ (организмов).

Под «субъективным» подразумевается внутренняя, то есть неотчуждаемая от живого существа и порождаемая им самим система феноменов, совокупность чувственных проявлений его бытия. «Субъективное» включает в себя образы мира (конфигурации «чувственной ткани», в которых воспроизводятся формы объектов), мысли («усмотрение отношений» как специфическое переживание), цели и побуждения (чувственные прообразы будущего), аффекты, эмоции, чувства, настроения и др. Неотчуждаемость «субъективного», «внутреннего» от индивида может быть осмыслена в соответствии с различением условий порождения и существования этих феноменов. Возникнув однажды, «субъективное» неотделимо от производящих его условий.

В этом отличие его от физического как объективно сущего. Объективное есть всеобщее достояние, – то, что потенциально «существует для всех». Признак существования может рассматриваться как определяющий для понимания физического. Оно может быть осмыслено как обладающее свойством транспонируемости: для него выполним перенос. Действительно, физическое тело («вещество») или физическая волна, возникая где-либо, могут быть «перенесены» за пределы места своего возникновения, при этом их свойства сохраняют свою неизменность.

Психическое и его атрибут – субъективное – возникнув «где-то», остается там, где возникло. По этой причине внутреннее, субъективное невозможно каким-либо способом «увидеть», «подсмотреть» (сфотографировать или каким-либо еще способом воспроизвести) с позиции внешнего наблюдателя: оно не распространяется, подобно волне, и не перемещается, подобно вещи; оно принадлежит исключительно индивиду, составляя его достояние, его имманентное свойство. Ни боль, ни запах, ни переживание «красного», ни ощущение плотности, ни образ объекта передо мной, ни мысль, ни чувство, ни смыслы как формы проявления психического не могут быть «извлечены» из той среды, из того «места» пространства, в котором они возникли,– такой перенос всегда означал бы трансформацию психического (вплоть до его полного уничтожения).

Известны три основные формы психических явлений:

-        психические процессы (ощущения, восприятие, память, мышление и др.);
-        психические состояния (активность, бодрость, пассивность, усталость и др.);
-        психические свойства личности (характер, темперамент, способности и др.).

Психические процессы невидимы, беззвучны и неосязаемы; они не имеют ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Но без них было бы невозможным появление зрительных, слуховых, кинестетических ощущений, невозможны чувственные переживания. Так же и воля, внимание, сопровождаемые напряжением и усилием, сами по себе сверхчувственны; они не являются чувствами напряжения и усилия как таковыми.

Индивид есть машина, поставляющая ощущения и опирающаяся на них в своем функционировании. Как же это происходит? Сначала, в результате телесных контактов индивида со своим окружением, в его психике появляются ощущения, имеющие определенный гедонистический тон («приятное» – «неприятное» и т.п.). Далее, в психике фиксируется маршрут, приводящий к таким ощущениям (поскольку переживание имеет форму, возможно управление поведением, ведущим к позитивному результату). Там где возможно говорить об управлении со стороны субъективного, мы всегда находим следы наслаждения и страдания; вкрапление опыта притягательных и отталкивающих переживаний. При автоматизации поведения, переживания, производимые психикой, имевшие гедонистический знак, становятся необязательными и покидают субъективную сферу.

Процессы и состояния, объединяющие внешние и внутренне образующие бытия индивида, объективные и субъективные измерения его жизни, опосредствуют движение «извне во внутрь» и «изнутри во вне». В первом случае имеется в виду «перенос» форм внеположных индивиду объектов во внутренний, субъективный план (познание в широком смысле), во втором – встречное движение (порождение и воплощение во вне внутренних моделей мира).

Это не означает, что содержания субъективного, все без остатка, могут быть сведены к каким-либо внешним воздействиям, имея свой прототип во вне и являясь копиями (отражениями) этого прототипа. Точно также и объективное сохраняет своего рода дистанцию по отношению к психическому: не все в объективном актуально «переводится» психикой в субъективный план и не все являет собой воплощение субъективного. Но каждый процесс, каждое состояние или свойство психики представляет собой единство «центростремительного» (ориентировочная активность) и «центробежного» (исполнительная активность) переходов объективного в субъективное и субъективного в объективное.

Когнитивные акты, такие как восприятие, память, воображение реализуют переход «извне во внутрь» (во всех случаях этот переход опосредствуется активностью индивида, направленной во вне).

Акты поведения – импульсивные, произвольные и волевые формы активности – реализуют обратный переход «изнутри во вне» (данный переход опосредствуется процессами, ориентированными противоположным образом – извне во внутрь).

В противоположность «центростремительному» и «центробежному», мышление уравновешивает оба процесса, придавая статус реальности тому, что до этого существовало в субъективном плане (воображение, гипотезы о мире), и в то же время – статус субъективного отношениям, существующим во вне.

Подобно психическим процессам, психические состояния также – переходное звено между субъективными и объективными аспектами жизнедеятельности индивида: они реализуют функцию воспроизводства ситуации и играют регулятивную роль. В некоторых случаях психические состояния способны «порождать» свой объект, то есть являются самоподтверждающимися (так, страх оступиться повышает вероятность падения, ревность «порождает» соперника и т.д. и т.п.)

Психика относится к субъективным продуктам собственного творчества (мир субъективных явлений) так же, как и к объективной реальности: копирует нечто в том, что она сама создала, опускает что-то при этом, усиливает подчеркиванием, «группирует» наново. Эффекты восприятия двойственных картинок, «фигура-фон», перестук колес, в котором человек способен по своему произволу слышать то один стихотворный размер, то другой и т.п., все это – творения психики, результат вторичного психического отражения того, что уже было ранее отражено.

Из определения психики следует, что существуют осознаваемые (присутствующие в субъективном плане) и неосознаваемые ее содержания. Психика – и исторически, и логически – непосредственно неосознаваемое образование. Осознание основано на отражении (рефлексии) психического в субъективной сфере индивида; сознание – своего рода автопортрет психики вместе с ее предпосылками и результатами.


Сознание в своей неопосредственности есть открывающаяся индивиду картина мира, в которую включен и он сам, его действия и состояния. Сознание – высший уровень отражения действительности, проявляющийся способностью личности отдавать себе ясный отчет об окружающем, о настоящем и прошлом времени, принимать решения и в соответствии с ситуацией управлять своим поведением. Человеческое сознание – это совокупность знаний об окружающем мире, это способность мыслить. Вне социальной среды, вне общества нет личности, нет сознания. Без ясного сознания, как определенное состояния мозга, невозможна психическая деятельность.

В структуре сознания выделены следующие составляющие:

-         эмоции
-         воля (целеполагание)
-         мышление (интеллект)
-         телесно-перцептивные способности (внимание, ощущения, восприятия)
-         память.

1. Познавательные процессы (ощущение, восприятие, мышление, память). На их основе формируется совокупность знаний об окружающем мире. Человек способен устанавливать адекватные причинно-следственные отношения между явлениями внешнего мира и между ними и своими собственными действиями.

2. Различение субъекта и объекта (противопоставление себя окружающему миру, различение «Я» и «не Я»). Сюда входят самосознание, самопознание и самооценка. Человек отдает отчет в своих ощущениях, мыслях, переживаниях, намерениях и желаниях, знает особенности своей индивидуальности и личности.

3. Отношения человеку к себе и окружающему миру (его чувства, эмоции, переживания). Человек способен увидеть себя в определенной системе отношений с другими людьми.

4. Креативная (творческая) составляющая (сознание формирует новые образы и понятия, которых ранее не было в нем с помощью воображения, мышления и интуиции).

5. Формирование временной картины мира (память хранит образы прошлого, воображение формирует модели будущего). Человек способен увидеть себя, находящимся в определенном месте пространства и в определенной точки временной оси, связывающей настоящее, прошлое и будущее.

6. Формирование целей деятельности (исходя из потребностей человека, сознание формирует цели деятельности и направляет человека на их достижение). Человек способен планировать свои действия, предвидеть их результаты и оценивать их последствия, т.е. способен к осуществлению преднамеренных произвольных действий.

Между сознанием человека и окружающим материальным миром существуют четыре вида взаимодействий.

  1. Порождается материальным миром
  2. Активно воздействует на материальный мир
  3. Отражает материальный мир
  4. Осознает себя в материальном мире

Первый и второй тип взаимодействия диалектически связаны: первично сознание рождается из материального мира и определяется им, но затем, по мере своего созревания, оно начинает активно влиять на этот мир, преобразуя его по собственному плану. Третий и четвертые типы взаимодействия сами по себе не материальны, а относятся к информационному типу. При этом третий тип взаимодействия только кажется пассивным. На самом деле это активное отражение, включающее в себя элементы осмысления, оценки и преобразования. Самый сложный и позже всех развивающийся – четвертый тип взаимодействия, который знаменует собой высшую стадию развития сознания – самосознание.


«Я». «Субъект». Индивид как causa sui. Факт состоит в том, что индивид, как психофизическое целое организма, воспроизводит себя в среде своего обитания. В том случае, когда акты самовоспроизводства характеризуются со стороны самого индивида, или, как говорят, в субъективном плане, привлекается термин «Я». Индивид в этом случае трактуется как источник, условие и результат саморефлексии. При другом способе рассмотрения, когда акты самоспроизводства рассматривается со стороны внешнего наблюдателя, то есть, как говорят, объективно, индивид описывается термином «субъект» («субъект активности»), и трактуется как источник, условие и результат собственных поведенческих актов. В этой связи подчеркнем, что «Я» и «Субъект» единосущны – являют собой субъективную и объективную ипостаси индивида, воспроизводящего своего бытие в мире.

«Я» есть индивид в саморефлексии. В этом определении заключено (довольно плотно «упаковано») множество смыслов,– и каждый из них образует некую грань «Я». Таковы: субъект, рефлектирующий себя; процесс саморефлексии; образ субъекта, данный ему в рефлексии. Все это разные стороны «Я». Сочетаясь друг с другом, они образуют «Я» как таковое.

Понятие causa sui. Согласно Аристотелю, «причиной» называется то содержимое вещи, из чего она возникает; например, медь – причина изваяния и серебро – причина чаши, а также их роды суть причины; форма или первообраз, а это есть определение сути бытия вещи, а также роды формы или первообраза и составные части определения; то, откуда берет первое свое начало изменение или переход в состояние покоя; например, советчик есть причина и отец – причина ребенка, и вообще производящее есть причина производимого, и изменяющее – причина изменяющегося; цель Причина есть материальная причина, формальная причина; действующая причина, целевая причина. Важное для нас замечание Аристотеля состоит в том, что «есть причины по отношению друг к другу (так, занятие трудом – причина хорошего самочувствия, а оно – причина занятия трудом, но не в одном и том же смысле, а одно, – как цель, другое – как начало движения».

Таким образом, уже здесь мы встречаем предпосылки идеи «возвращения причины к самой себе», – ключевой для развиваемой нами трактовки «свободной причинности». Причина как бы возвращается к себе, выявляет свою зависимость от себя самой, – в конечном счете, определяет себя сама. Но ведь это и есть проявление того, что наша интуиция именует «свободой»! Рождающуюся таким образом причину, свободную в том отношении, что она сама определяет себя через свое возвращающееся к ней самой действие, будем в дальнейшем так и называть – causa sui («причина себя»), используя этот термин именно в указанном смысле.

Итак, если «Я» есть форма существования субъектности индивида, то каковы ее основные «образующие», и что могло бы придать ей характер causa sui?

Causa sui как психологическая реальность. Философия свободной причинности по отношению к психологии напоминает алгебраическое уравнение, характер которого предполагает четыре возможных решения – четыре «корня» в ответе на вопрос о психологической природе causa sui. Согласно принятым нами условиям, «корни» решения должны отвечать четырем аристотелевским причинам, и каждая – в сочетании с другими – должна обнаружить в себе возможность самовозврата, придающего ей значение «свободной причины».

В качестве искомых «корней» уравнения могут быть выделены четыре ипостаси Я индивида: «Имманентное Я», «Идеальное Я», «Трансцендентальное Я» и «Трансфинитное Я»

Имманентное Я. Ему соответствует causa sui в значении «материальной причины». «Неуловимая», по всеобщему мнению, материя Я как бы соткана из мгновенных состояний Я, непрестанно обновляющихся во времени и в этой подвижности содержащих в себе нечто общее, – «претерпевающее», что рефлектируется в последующие моменты как Самость (строго говоря, Самость и есть то, что мысль признает в себе претерпевающим изменение). Имманентное Я существует, таким образом, в настоящем пространстве и времени.

Имманентное Я «принадлежит» парадоксальной реальности «Вот-сейчас-бытия» – реальности, на которой, безусловно, держится мир, и которая никогда как таковая не дана нам в своей непосредственности. Выход из этого парадоксального положения заключается в том, чтобы допустить существование чего-то, что могло бы заключать в себе несуществующее, давая ему возможность быть. Такое искомое существует в «природе», и точное его имя – «переживание». Однако Имманентное Я в момент своего рождения еще не переживается, и так же не выступает в виде в виде какого-либо образа или мысли. Имманентное Я полнится импульсами, интуициями, помыслами и предчувствиями, но прежде чем проявиться, они должны будут как бы объясниться друг с другом в некой точке пространства и времени (в точке этой сейчас мы «застаем» Имманентное Я), – а до этого акта всегда имплицитного синтеза нет ни импульсов, ни интуиций, ни помыслов, ни предчувствий. Вот почему Имманентное Я есть столь же и сокровенное Я человека.

Идеальное Я. Ему соответствует causa sui в значении «формальной причины». Идеальное Я существует в процессах самосозерцания. Представляя себя тем или иным образом, человек конструирует свой собственный образ в идеальном пространстве и времени, и в этом смысле всегда имеет дело с самим собой как существующим в возможности (даже тогда, когда он конструирует образ себя в настоящем). Таков взгляд человека на свое физическое Я (экспериментальные исследования показывают, насколько зависим образ собственного физического Я от установок личности); здесь же содержится и образ себя как субъекта самонаблюдения (вспомним о лопатинском «внутреннем человечке»); в Идеальном Я конструируется также образ себя как мыслящего («мыслящая вещь» Декарта); и, наконец, Идеальному Я принадлежат образы того, как человек переживает себя, – возможность длить свое бытие, воспринимать, мыслить, чувствовать.

Трансцендентальное Я. Ему соответствует causa sui в значении «действующей причины». Таково наше мыслящее и вместе с тем мыслимое, вне-находимое и вне-временное Я. Вне-находимость означает, что нечто находится (нахождение как процесс и результат обнаружения) там, где его, как такового, никогда не было; вне-временность – значит, что оно временно находится там, где мы его находим. Трансцендентальное Я, таким образом, существует в условном пространстве и времени. Мысль переживается сразу как что-то иное, чем переживание; воспринимается сразу как что-то иное, чем восприятие; и, будучи высказанной, означает что-то иное, чем само высказывание («Мысль изреченная есть ложь» – Тютчев). Мысль как таковая вне-находима и вне-временна, еe чувственная запись – своего рода письменное послание нам – существует в пространстве и времени. Таким образом, она как бы удостоверяет свое собственное рождение (свидетельство о рождении, как известно, выдается уже после рождения, хотя дата, отмеченная на нeм, совпадает с моментом рождения). «Я мыслю» (когито) означает, что мысль сама выдвигает представление о мыслимом и мыслящем, сама производит эти представления. Подлинным основанием мысли, ее источником является сама мысль: без мысли о мысли есть, может быть, все, о чем мы готовы подумать: наши ощущения и чувства, образы восприятия и памяти, наши фантазии, импульсы к действованию, – нет лишь самой мысли (она возникает только тогда, когда мысль мыслит себя, «думу думает»...). Мысль, мыслящая себя, и есть трансцендентальное Я. Именно оно ведет в за-пределье, будучи действующей причиной в составе causa sui. Осваиваясь в границах возможного, мысль с необходимостью трансцендирует их, или, что тоже самое, постигая конечность, посягает на то, чтобы с нею покончить.

Трансфинитное Я. Ему соответствует causa sui в значении «целевой причины». Таково переживание безграничности своего существования в мире. Опираясь на представления Г. Кантора, трансфинитность вообще можно определить как присутствие актуально-бесконечного в сознании. В данном случае, речь идет о полноте «присутствия» человека в мире. Это – переживание его сопринадлежности вечному, переживание сквозь-пространственности (везде-бытие), переживание беспредельности наслаждения, любви, истины. Специфика мира переживаний состоит в том, что именно в нем существует несуществующее, обретает себя немыслимое. «Немыслимость» не-существования мысли в любой точке пространства и времени – также переживание, благодаря чему не столько переживания существуют в пространстве и времени, сколько эти последние существуют для нас в наших переживаниях; переживания как бы обнимают собой мир. В отличие от мысли как таковой, потенциально соотносимой с любой точкой пространства и времени, и удостоверяющей себя в этом посредством «свободного выбора», переживание совершенно свободно от бремени выбора. Философия переживания – это философия не-выбора (зачем выбирать, если весь мир – мой, если альтернативы суть знаки друг друга?) . Мысль, ставшая переживанием, не выбирает, где и когда ей быть, а просто есть в каждой точке пространства и времени. Переживания, таким образом, образуют совершенное пространство и время; в нем-то и пребывает наше Трансфинитное Я. Основу трансфинитности переживаний образует безусловность для нас того, что есть, или иначе говоря, – невозможность существования иного по отношению к данному (отрицание самой возможности отрицания того, что дано, переживается в этом случае как бесконечность явленного, как полнота его бытия). Трансфинитное Я как переживание актуальности бесконечного сбрасывает последнее в небытие, превращаясь в актуально-конечное Я, освобожденное (или е щ ё свободное) от переживаний, мыслей и образов, но впоследствии с необходимостью воплощающееся в них. И, таким образом, круг causa sui оказывается замкнутым.


Личностность – отраженность себя в другом. Личность, как и индивид, есть продукт интеграции процессов, осуществляющих жизненные отношения субъекта. Личность определяется природой самих порождающих ее отношений: это специфические для человека общественные отношения, в которые он вступает в своей предметной деятельности. При всем многообразии ее видов и форм, все они характеризуются общностью своего внутреннего строения и предполагают сознательное их регулирование, т.е. наличие сознания, а на известных этапах развития также и самосознания субъекта.

Личность есть не только «Я» в его обращенности к другому (другим) «Я», но и присутствие его «Я» в «Я» другого индивидуума (других людей), а также – присутствие «Я» другого (других) в его собственном «Я».

Мы также говорим в этом случае об идеальной представленности и продолженности себя в другом и другого в себе, что образует феноменологию «отраженной субъектности» («отраженности «я»).

Понятие отраженной субъектности в самом общем плане может быть определено как бытие кого-либо в другом и для другого. Смысл выражения: «Человек отражен во мне как субъект» – означает, что я более или менее отчетливо переживаю его присутствие в значимой для меня ситуации, его готовность осуществить преобразование этой ситуации, внести в нее что-то свое, личное и тем самым произвести изменения в системе моих отношений к миру. Отраженная субъектность есть, таким образом, форма идеальной представленности этого человека в моей жизненной ситуации, выступающая как источник преобразования данной ситуации в значимом для меня направлении. Отражаясь во мне, субъект выступает как активное, деятельное начало, изменяющее мой взгляд на вещи, формирующее новые побуждения, ставящее передо мной новые цели; основания и последствия его активности не оставляют меня равнодушным, значимы для меня, или, иначе говоря, имеют для меня определенный личностный смысл. Говоря об идеальной представленности одного человека в другом, мы прежде всего имеем в виду отмеченное обстоятельство: первый открывается второму как значимое для него существо, как источник нового для него смысла . Опишем три основные, генетически преемственные формы проявления отраженной субъектности. В первом случае перед нами запечатленность субъекта в эффектах межиндивидуальных влияний. Во втором случае отражаемый индивид выступает как идеальный значимый другой. В третьем – как претворенный субъект.

Запечатленность субъекта в эффектах межиндивидуальных влияний. Первый аспект анализа отраженной субъектности – это характеристика его в рамках проблематики межиндивидуального влияния, выступающего как эффект взаимодействия между людьми, непосредственно воспринимающими друг друга. Влияние, оказываемое одним человеком на другого, может быть направленным и ненаправленным. В первом случае субъект, оказывающий влияние, ставит перед собой определенную задачу: добиться желаемого результата от объекта влияния, например, произвести на него впечатление, принудить сделать что-либо и т.д. Различают две формы подобного рода влияния: прямое – когда субъект влияния открыто представляет те или иные притязания; косвенное, когда он, имея цель модифицировать поведение другого, изменяет среду в расчете на получение требуемых ему откликов (от элементарных двигательных ответов до изменения личностных диспозиций другого лица). В обоих случаях влияние и воздействие относятся друг к другу как цель и средство, что составляет специфическую черту той категории явлений, которые традиционно описываются как феномены социального влияния и власти. Во втором случае влияние субъекта не связано с целью вызвать ту или иную запланированную ответную реакцию объекта влияния (ненаправленное влияние). Тем не менее эффект соответствующего действия может быть весьма ощутим. В значительной мере один из аспектов проблемы ненаправленного влияния разрабатывается в рамках изучения феноменов фасилитации – изменения эффективности деятельности одного субъекта в контакте с другим. При фасилитации направленность воздействий человека не связана с появлением у других людей каких-либо дополнительных моментов активности, например, целей, прямо не относящихся к решению ими исходной задачи. Таким образом, эффект влияния не относится здесь к целям того, кто оказывает влияние, но вполне соотносим с целями объекта влияния. Данное обстоятельство необходимо подчеркнуть особо, в силу того, что в значительной мере «незаполненным» остается тот участок проблемы межиндивидуального влияния, который противостоит как феноменологии социального влияния, так и фасилитации. Это область заранее не запланированных одним человеком влияний на другого человека, обнаруживающихся в сфере не запланированных проявлений активности последнего. Именно этот аспект проблемы межиндивидуального влияния представляет собой интерес для разработки феноменологии отраженной субъектности.

В частности, в этом пункте мы сталкиваемся с особой группой феноменов межличностного восприятия, прямо не соотносимых ни с объектными, ни с субъектными модусами социальной перцепции . Перед нами переживания индивидом того влияния, которое на него оказывает другой индивид и которое в данной ситуации фактического или воображаемого взаимодействия не вытекает из намерений этого последнего. Это переживание субъектом своей собственной динамики, характеризующее, как это ни парадоксально, личность другого человека, однако особую «часть» его личности – фрагмент его отраженной субъектности. Когда мы говорим: «Мне этот человек смешон» – то этим мы не хотим сказать, что этому человеку весело; наоборот, подобное высказывание может свидетельствовать об обратном. То, что происходит со мной (хочется смеяться над ним), выступает как характеристика не столько меня самого в присутствии другого, сколько именно его личности в моих глазах.

Переживание собственной динамики в контакте с другим человеком, по-видимому, выступает генетически начальной формой восприятия человека человеком.

Над ней далее надстраиваются уровни объектного и субъектного восприятия. Мы называем указанную форму социальной перцепции метасубъектной. Метасубъектный «слой» межличностного восприятия не является какой-либо внешней и необязательной «добавкой» к субъектному и объектному слою. Он составляет специфическое, неотъемлемое условие и продукт межличностного восприятия.

Идеальный значимый другой. Следующей формой проявления отраженной субъектности является феномен действенности идеального образа отражаемого индивида в системе реальных или воображаемых контактов с ним индивида – носителя отражения. В феномене действенности находит свое выражение эффект идеальной продолженности первого индивида во втором. В рефлексивном плане жизненная ситуация индивида, являющегося носителем подобного действенного идеального образа другого индивида, выявляет в себе как бы два смысловых и вместе с тем силовых центра. Находясь на чужой «территории», другой человек образует «государство в государстве». Жизненный мир человека, заключающего чью-либо отраженную субъектность, может быть представлен в виде эллипса, имеющего два фокуса: Я и Другой во мне. Это психологическое строение жизненного мира может сохраняться даже тогда, когда другого значимого для нас человека фактически, наяву, нет рядом.

Перед нами не обычный способ воспоминания, а «что-то такое, что действует на меня», оно «не есть только представление». Воспоминание это описывается как «невидимая, невещественная атмосфера», которая наделена признаками действенности, динамичности, силы: она «действовала на меня и других» и «требует от меня» чего-то. Человек, запечатленный в моих переживаниях, составляет часть моей собственной жизни, часть, которая переживается «всем существом», но тем не менее не сливается с моим Я, остается силой, действующей не только во мне, но и на меня.

Перед нами особая форма отраженной субъектности, которая должна быть и особым образом названа, психологически осмыслена, чтобы не был упущен главный определяющий ее признак «его (другого человека) отношение к миру, уясняющее мне мое отношение к миру».

Для ее обозначения можно было бы прибегнуть к термину «интроект», который кажется значительно более адекватным для описания, чем многие другие.

Но термин «интроект», используемый прежде всего в психоаналитической литературе, интерпретируется уже, чем это нам необходимо, и при всей неодинаковости дефиниций в основном описывается как «производящая основа идентификации». Нас же интересует более широкий круг явлений межиндивидуального отражения, в которых отражаемый субъект выступает для отражающего его субъекта как идеальный значимый другой.

Присутствие идеального значимого другого создает почву для проникновенных феноменологических описаний соответствующего крута явлений. Причина здесь заключается в том, что духовный образ другого человека существует в переживании тех, кто является их носителем, относительно автономно от переживаний собственного Я, и поэтому может быть с той или иной степенью достоверности и отрефлексирован как бы со стороны. В художественной литературе, в произведениях классиков содержатся характеристики отраженной субъектности на уровне идеального значимого другого (в русской литературе замечательные описания действенной идеальной представленности одного человека в другом встречаем у Толстого, Достоевского, Чехова, Пастернака и др.).

Но идеальный значимый другой характеризует лишь ступень восхождения к той форме отраженной субъектности, которая может быть обозначена как завершающая.

Претворенный субъект. В последнем случае опыт непосредственного самоанализа, опирающегося на актуально присутствующие в сознании субъекта переживания, уже невозможен. Только перед исследователем или перед человеком, фактически анализирующим себя как исследователь, выступает последняя, выделяемая нами форма, которую мы обозначаем как ступень претворенной субъектности. Отражаемый субъект настолько глубоко проникает в духовный мир субъекта, осуществившего отражение, что Я этого последнего, оказывается внутренним и радикальным образом опосредствовано взаимодействием с первым, выступает как существенно определенное (или «положенное») им. В данном случае, на этапе претворенного Я, фактически теряется взаимопротивопоставленность субъектов, и, следовательно, разрушаются диалогические формы взаимоотношения между ними: ведь Я одного здесь уже неотделимо от субъективированного им Я другого. Точнее, диалогическая оппозиция другому в данном случае выступает как самоконфронтация, как проявление борьбы с собой. Теоретически могут быть выделены три разновидности претворенного Я: идентификации, конфронтация (представление о подобной форме претворенного Я иногда может быть осмыслено согласно формуле: «негативизм – это конформизм наизнанку», конвергенция (в частности, становление Мы).

Понятие отраженной субъектности выражает особое внутреннее движение сознания и деятельности человека, осуществляющего отражение. Это движение может совсем не осознаваться им, а в случае если задача осознания и возникает, то далеко не всегда оно обретает опору в образах и заключенных в них значениях. Перед нами именно смысловая форма репрезентации одного человека другому, выступающая как движение преобразования жизненных отношений к миру последнего. В этом движении непосредственно выявляется причинность первого по отношению ко второму, его субъектность как «авторствование».

Таким образом, отраженная субъектность, не являясь только образом, выступает как продолженность одного человека в другом, как смысл первого для второго, в динамике определений бытия последнего. По существу речь идет об инобытии одного человека в другом.


Структура сознания


Структура психики человека упрощенно может быть представлена уровнями сознания и подсознания, которые, в свою очередь, являются двухуровневыми образованиями: первое имеет уровни бытийного и рефлексивного сознания, а второе – бессознательного и подсознательного.

I. Бытийное сознание (сознание для бытия), включающее в себя: 1) биодинамические свойства движений, опыт действий, движений (мир производственной практической деятельности); 2) чувственные образы (мир представлений, культурных символов)).
II. Рефлективное сознание (сознание для сознания), включающее в себя: 1) значение (мир научных идей, знаний); 2) смысл (мир переживаний, эмоций).

Значение – содержание общественного сознания, усваиваемое человеком – это могут быть операционные значения, предметные, вербальные значения, житейские и научные значения-понятия.

Смысл – субъективное понимание и отношение к ситуации, информации. Непонимание связано с трудностями осмысления значений. Процессы осмысления значений и означения смыслов выступают средствами диалога и взаимопонимания.

Бытийное сознание (БС) является отражением предметного (объективного) мира бытия. Оно включает в себя чувственное и рациональное знание (интеллектуальный опыт), опыт предметной деятельности и адекватного поведения.

Функции БС:

  1. Познания предметного мира (его адекватное отражение)
  2. Отражения регулятивно-поведенческих актов
  3. Отражения эмоциональных состояний личности
  4. Интенциональности как направленности сознания на предмет (предметность содержания знания)

Рефлексивное сознание (РС) – это уровень метасознания, отражающий в своем содержании знание о продуктах БС (законах, правилах их существования, отношениях и связях) и осознание бытия собственного сознания, что тождественно самосознанию. Самосознание, фактически, нельзя выделить из РС. РС осуществляет анализ действий и поведения человека. Поиск ошибок, их исправление.

Функции РС:

  1. Осознания особенностей бытия познания и его законов
  2. Осознания роли знаний в практической деятельности
  3. Осознания адаптационного характера и волевой направленности регуляции поведения
  4. Осознания специфики бытия эмоциональных состояний и их регулирования
  5. Осознания собственного сознания, что тождественно самосознанию. Самосознание – функция организации сознания.

Практика сознания преобразует бытийное сознание в рефлексию, в рефлексивное сознание.

На бытийном слое сознания решаются очень сложные задачи, так как для эффективного в определенной ситуации поведения необходима актуализация нужного образа и двигательной программы, то есть образ действия должен вписываться в образ мира. На рефлективном слое происходит соотношение мира идей, понятий, житейских и научных знаний со значением, и мира человеческих ценностей, переживаний, знаний со смыслом.

В зоне ясного сознания находит свое отражение малая часть одновременно приходящих из внешней и внутренней среды организма сигналов. Сигналы, попавшие в зону ясного сознания, используются человеком для осознанного управления своим поведением. Остальные сигналы также используются организмом для регулирования некоторых процессов, но на подсознательном уровне. Осознание затрудняющих регуляцию или решение задачи обстоятельств способствует нахождению нового режима регулирования или нового способа решения, но как только они найдены, управление вновь передается в подсознание, а сознание освобождается для разрешения вновь возникающих трудностей. Эта непрерывная передача управления, обеспечивающая человеку возможность решать все новые задачи, опирается на гармоничное взаимодействие сознания и подсознания. Сознание привлекается к данному объекту только на короткий интервал времени и обеспечивает выработку гипотез в критические моменты недостатка информации.

Большая часть процессов, протекающих во внутреннем мире человека, им не осознается, но в принципе каждый из них может стать осознанным. Для этого нужно выразить его словами – вербализировать.

Структура подсознания имеет два уровня: подсознательное и бессознательное.

Подсознательное – те представления, желания, действия, устремления, которые ушли сейчас из сознания, но могут потом прийти в сознание;

Собственно бессознательное – такое психическое, которое ни при каких обстоятельствах не становится сознательным.

Подсознательное связано с сознанием, общается с ним и оказывает влияние на него. Бессознательное  – это процессы организма, которые никогда не будут осознаваться и контролироваться. Конфликт внутри бессознательного затрагивает сферу подсознательного. Практика психоанализа ставит задачу – выявить очаг возбуждения в подсознательном, перевести его на уровень сознания и затем устранить убеждением или гипнотическим внушением, т.е. осуществить переоценку травмирующего фактора. Роль сознания заключается в преодолении трудностей подсознания, а роль подсознания – в освобождении сознания от рутинных операций обработки информации, рефлексивных актов поведения и деятельности и в защите сознания от напора непрерывных и сильных травмирующих раздражителей. Наиболее полно о бессознательном можно прочитать в работах З.Фрейда, который посвятил этому всю свою научную деятельность, считая, что «сознание – это вершина айсберга, а бессознательное – все остальное». Мы только остановимся на защитных механизмах  (ЗМ), описанных З.Фрейдом.

Психологическая защита – это одна из значимых функции бессознательного; она проявляется как специальная регулятивная система стабилизации личности, направленная на устранение или сведение до минимума чувство тревоги личности, связанного с осознанием конфликта. Психологическая защита происходит в виде «ограждения» сферы сознания от негативных травмирующих личность переживаний. В основе психологической защиты, считает З.Фрейд, лежат ЗМ (способы снижения тревожности, напряжения).

Виды ЗМ: подавление (уход) – физическое бегство или мысленный уход от неприятных ситуаций; смещение – действенный источник гнева или тревоги подменяется менее опасной фигурой или объектом; отрицание – отказ признать, что проблемная ситуация действительно существует; регрессия – совладение с тревожащей ситуацией путем возвращения к более раннему и незрелому поведению; реактивное образование  – бессознательная маскировка своей тревоги по поводу непроизвольных мыслей или желаний, прибегая к поведению прямо противоположного типа, сублимация – преобразование энергии подавленных, запретных желаний в другие виды деятельности, которые разрешены в обществе, соматизация – уход в болезнь при труднопреодолимых ситуациях и др.

Однако представленный взгляд на сознание не является единственным. Рассмотрим другую модель сознания.

Прежде всего, представим себе сознание личности в широком смысле (или «поле» ее «жизненного мира») в виде четырех секторов. Обозначим каждый из секторов римскими цифрами от I до IV и попробуем поставить им в соответствие определенные сферы деятельности нашего сознания.

Таблица 1. Сферы сознания
ценностно-эмоциональная составляющая сознания (внутренние переживания)
внешнепредметная составляющая сознания
IV – ценностно-гуманитарные компоненты (ценности, высшие духовные нормы и идеалы) – сфера Духа
II – логико-понятийные компоненты сознания – сфера Логоса
III – эмоционально-аффективные компоненты сознания
I – сфера телесно-перцептивных способностей (ощущения, восприятия) и получаемых на их основе знаний

Важно при этом иметь в виду, что никакого буквального изоморфизма между той моделью сознания, которую мы будем разворачивать ниже, и между реальным человеческим сознанием (учитывая к тому же его сугубую индивидуальность) нет и быть не может, поскольку любая схема неизбежно беднее своего «живого» прообраза. Любое разделение сфер, уровней и способностей сознания всегда носит относительный характер, ибо в его реальном целостном функционировании жестко различить их не представляется возможным. Сознание можно уподобить комнате, где все стены зеркальны и взаимно рефлектируют друг друга.

I – телесно-перцептивные компоненты. Это та сфера нашего сознания, которая может быть названа сферой телесно-перцептивных способностей и получаемых на их основе знаний. К телесно-перцептивным способностям относятся ощущения (внешние и внутренние), восприятия и конкретные представления, с помощью которых человек получает первичную информацию о своем внешнем окружении, о собственном теле и его взаимоотношениях с другими телами. Посредством такого рода знания обеспечивается удовлетворение базисных телесно-витальных (биологических) потребностей индивида и его внешнепредметная деятельность. Главной целью и регулятивом бытия этой сферы сознания является полезность и адаптивная целесообразность поведения человеческого тела в мире окружающих его природных, социальных и человеческих тел.

II – логико-понятийные компоненты. Образно эта сфера может быть названа сферой Логоса. В ней коренятся способности человека к обобщенному и систематическому постижению внутренних свойств и связей реальности, включая человека как объект, рядоположенный другим объектам. С помощью мышления человек выходит за пределы непосредственно чувственно данного, опираясь на мощь логических категорий и понятий различного уровня, опосредованных знаковыми структурами. Данную сферу сознания можно назвать царством «рациональных образов», четких аналитико-синтетических мыслительных операций и строгих логических доказательств. Главной целью и регулятивом логико-понятийной компоненты сознания является истина как объективное соответствие наших понятийных конструктов познаваемой предметности любой природы.

I и II сектора образуют как бы внешнепредметную составляющую сознания, где субъективно-личностные и ценностные компоненты нашего внутреннего мира носят снятый характер. Если использовать термин «жизненный мир», то можно сказать, что сквозь призму этих сфер нам дан жизненный мир, т.е. мир скорее в его предметно-телесных формах и связях, нежели в стихии жизненных переживаний и проявлений. С этой «левой половинкой» нашего сознания связан хорошо известный феномен проекции (опредмечивания, «постава») результатов деятельности телесно-перцептивной и логико-понятийной составляющих сознания вовне, на внешний мир. Отсюда проистекают наивно-сенсуалистическая (внешний мир сам по себе тождественен миру, данному мне в чувствах) и наивно-рационалистическая (рассудочно-рациональный «образ мира» тождественен его внутренней сущности) установки сознания.

III – эмоционально-аффективные компоненты. Они лишены непосредственной связи с внешним предметным миром. Это скорее сфера глубоко субъективных состояний, переживаний и предчувствий, а также эмоционально-жизненного отношения к другим человеческим «я» и ситуациям, с которыми сталкивался, сталкивается или может столкнуться человек. В психологии эмоций выделяют различные элементы, относящиеся к этой сфере душевной жизни, но чаще всего указывают на бессознательно-аффективные состояния или «органические чувствования» по С.Л.Рубинштейну (стрессовые состояния в виде ужаса и восторга, предчувствия, смутные переживания, галлюцинации); эмоции (гнев, страх, радость); чувства, носящие социальный характер и отличающиеся большей осознанностью (любовь, ненависть, симпатия, антипатия); а также настроения (тревога, усталость, грусть, душевный подъем и т.д.). Еще Б.Спиноза отметил, что главным регулятивом и целью бытия этой сферы сознания является «принцип удовольствия» и, соответственно, избегание неудовольствия.

IV – ценностно-гуманитарные компоненты. Эту сферу правомерно также назвать сферой Духа. Здесь укоренены высшие духовные регулятивы и идеалы культурного творчества человека, а также способности к их воплощению пониманию в виде фантазии, продуктивного воображения, интуиции различных видов. Целью и регулятивом бытия этой сферы сознания выступают красота, правда и справедливость, т.е. не истина, как форма согласования мысли с предметной действительностью, а ценности как формы согласования действительности с нашими духовными смыслами и целями, носящими идеально-модельный характер.

III и IV сектора образуют ценностно-эмоциональную составляющую сознания, где упор должен быть сделан на жизненном мире, в который погружена личность и где предметом познания выступают внутренние переживания своего «Я», других «Я», а также продукты их творческой самореализации. Предметно-телесные формы и связи мира, в свою очередь, оказываются здесь как бы снятыми и подчиненными «правой половинке» сознания. При этом, в свою очередь, возможны как аффективное, так и культурно-смысловое искажение реального образа мира проекциями ценностно-эмоциональной жизни сознания. Так, еще Ж.П.Сартр не без тонкости отметил специфическую «магию эмоций», посредством которой строится иллюзорный мир и иллюзорно решаются проблемы, когда их реальное решение нам не подвластно. Типичный пример такого рода – это когда нам весь мир кажется ненавистным из-за больного зуба или когда в злобе пинают камень, о который только что споткнулись. Примером же ценностной аберрации «жизненного мира» может служить «витание» в мире художественных грез и фантазий без реального учета окружающей обстановки или без здравой оценки своих собственных дарований.

Предложенную схему сознания можно интерпретировать с точки зрения человеческих потребностей, удовлетворение которых нуждается в знании и, соответственно, в доставляющих это знание познавательных способностях. На такую возможность указывал в западной психологии А.Маслоу. В самом деле, телесно-перцептивная сфера сознания удовлетворяет нехватку в нормальном функционировании собственного тела и во внешних впечатлениях; эмоционально-аффективная сфера – потребность в любви, душевной укрытости и эмоциональном общении; логико-понятийная сфера – в достоверном знании, обеспечивающем эффективную практическую и познавательную деятельность; ценностная – в общезначимых смыслах и идеалах гуманитарного бытия. «Правая половинка» сознания выражает прямую потребность сознания в собственно человеческом жизненном содержании, опосредованную предметным образом мира; а «левая половинка», в свою очередь, – нехватку «телесного» образа мира, опосредованную человеческим переживанием.

По-видимому, будет вполне правомерно соотнести схему с фактом межполушарной асимметрии мозга, где внешнепредметной составляющей сознания будет соответствовать деятельность левого, аналитико-дискурсивного полушария; а ценностно-эмоциональной компоненте сознания – интуитивно-интегративная «работа» правого полушария. Возможно также сопоставление двух «половинок» нашего сознания с древнекитайским учением о бинарных силах «инь» и «ян», управляющих жизнью Вселенной. Привлекая также идеи К.Г.Юнга, можно связать доминанту «левой, янской половинки» с экстравертивной установкой сознания; а доминирование «правой, иньской» – с преобладанием интровертивной психологической установки.

Более того, взаимоотношения четырех выделенных сфер сознания будут подчиняться четырем типам универсальных отношений, которые характеризуют взаимодействия элементов в любой системе (отношения тождества, корреляции, субординации и оппозиции). С этой точки зрения, сектора II и IV (ценностно-гуманитарные и логико-понятийные компоненты); I и III (телесно-перцептивные и эмоционально-аффективные компоненты) будут находиться в отношениях коррелятивной взаимодополнительности. Сектора I и II; III и IV – в отношениях субординации, где более высокие сферы сознания (сектора II и IV) онто- и филогенетически возникают из генетически предшествующих им (I и III), но раз возникнув, подчиняют себе деятельность нижестоящих уровней. Особую роль в смысловом упорядочивании человеческого сознания играют различные категориальные структуры – логические, ценностные, экзистенциальные – действие которых может носить как имплицитно-неосознаваемый, так и сознательный характер. И наконец, между сферами II и III; I и IV существуют отношения оппозиции. Духовно-смысловые (теургические) способности сознания противостоят телесно-перцептивным (теллургическим); а рационально-понятийные структуры бинарно противоположны субъективно-эмоциональным и спонтанно-аффективным движениям человеческой души.

Если же обратиться к архаическим и раннефилософским представлениям об универсальных классифицирующих возможностях четырех первоэлементов Космоса (огонь, земля, вода, воздух) , то телесно-перцептивной сфере сознания можно поставить в соответствие землю; логико-понятийной – огонь: эмоционально-аффективной – воду; а ценностной – воздух.

Если пытаться и дальше углублять и конкретизировать предложенную схему, то возникает соблазн позаимствовать из архаических мифопоэтических моделей мира и другой важнейший классификационный принцип, а именно, трехчленное вертикальное деление мира (небесный мир – земной мир – подземный мир). Тогда, памятуя о троичной вертикальной схеме сознания З.Фрейда (бессознательное – сознательное – сверхсознательное), верхний сегмент «поля» нашего сознания (небо) может быть проассоциирован с уровнем сверхсознания; нижний сегмент (подземный мир) – с бессознательным; а то, что располагается между бессознательным и сверхсознательным уровнями – это область сознательной – предметно- и самосознающей – души, т.е. такие части «жизненного мира», которые контролируются нашим «я» или потенциально могут быть контролируемы им за счет волевых усилий.

Подобное трехчленное «вертикальное» деление сознания является широко распространенным в философских системах как на Западе, так и на Востоке. Неоплатоники, следуя традиции платоновского «Тимея», выделяли уровни ума, души и тела, определяющих как онтологическую развертку (свертку) Космоса, так и развитие индивидуального сознания. В христианской богословской традиции также существуют указания на три уровня сознания: дух-душа-тело. Позднее Николай Кузанский писал о трех иерархически связанных сферах сознания: интеллектуальной (разумно-божественной), рациональной (рассудочно-душевной) и чувственной (неразумно-телесной). Гегелевская модель субъективного духа в первом разделе третьего тома «Энциклопедии философских наук» включает в себя три последовательно сменяющих друг друга основных уровня индивидуального сознания: природно-непосредственная душа – сознание – дух. З.Фрейд уже в ХХ веке вводит, как известно, понятия об Ид (сфере эмоционально-аффективных побуждений личности, «кипящем котле инстинктов»), Эго и Супер-эго (сфере надличностных социальных регулятивов деятельности). В отечественной религиозно-философской традиции на трехчленную структуру сознания указывал Н.А.Бердяев: греховно-бессознательное – сознательное – божественно-сверхсознательное. Таким образом, есть все историко-философские основания дополнить исходную четырехчленную схему компонентов сознания выделением трех его «вертикальных» уровней.

Таблица 2. Сферы сознания
ценностно-эмоциональная составляющая сознания (внутренние переживания)
внешнепредметная составляющая сознания
вертикальные уровни сознания

IV – ценностно-гуманитарные компоненты (ценности, высшие духовные нормы и идеалы) – сфера Духа
II – логико-понятийные компоненты сознания – сфера Логоса
Сверхсознательное


сознательная душа в единстве предметного сознания и самосознания


III – эмоционально-аффективные компоненты сознания
I – сфера телесно-перцептивных способностей (ощущения, восприятия) и получаемых на их основе знаний

Бессознательное


Дадим хотя бы краткую качественную характеристику сверхсознательного и бессознательного уровней сознания. Под бессознательным следует понимать совокупность телесных ощущений и влечений (низ сектора I), а также инстинктивно-аффективных переживаний, воспоминаний и комплексов (низ сектора III), которые находятся вне поля осознания и контроля со стороны нашего «я». Учитывая гигантскую литературу, существующую по проблемам бессознательного, укажем лишь на некоторые новые научные результаты, проливающие дополнительный свет на содержание бессознательного уровня психики. В рамках трансперсональной психологии доказано существование перинатальных матриц памяти, т.е. человек не только ничего не забывает из своего прошлого телесного и душевного опыта в постнатальный период существования, но при определенных условиях способен вспомнить свои ощущения в утробе матери и в период родов. Все более многочисленные подтверждения получает и гипотеза К.Г.Юнга о существовании архетипов коллективного бессознательного, т.е. относительно инвариантных образно-символических структур, определяющих и канализирующих протекание наших бессознательных процессов.

Тот же К.Г.Юнг высказал в свое время смелую гипотезу о возможности сохранения на самом «дне» эмоционально-аффективной «половинки» бессознательного уровня психики так называемых реинкарнационных переживаний. Индийская карма, с его точки зрения, и есть не что иное, как бессознательно-аффективный «груз прошлых жизней», который каждый из нас несет в тайниках собственной души и который, помимо нашей воли, определяет многие реакции, ценностные предрасположенности и пристрастия.

Эти, казалось бы, совершенно фантастические спекуляции Юнга получают сегодня серьезное подтверждение со стороны клинической медицины. Упомянем здесь лишь знаменитые обследования Р.Моуди больных, бывших в состоянии клинической смерти, а также работу К.Г.Короткова. В последнее время достоянием научной общественности стали также поразительные феномены, происходящие с сознанием космонавтов, находящихся на околоземной орбите в условиях невесомости.

Содержательный рациональный анализ фактов реинкарнации проведен видным представителем буддизма махаяны и одновременно глубоким исследователем буддийской психологии – ламой Говиндой Анагарикой. Случаи реинкарнационного опыта, которые разбирает лама Говинда, убедительно свидетельствуют о том, что они вряд ли могут быть связаны с механизмами генетической наследственности. Так, он приводит поразительный факт, ссылаясь при этом на его научную проверку, когда одна индийская девочка с детства говорила, что является женой человека, живущего совсем в другом месте. Во время встречи с этим человеком, у которого, действительно, некоторое время назад умерла жена, выяснилось, что девочка заранее и безошибочно описала и обстановку в доме мужчины и самого мужчину. Более того, она сумела опознать среди многих детей сына этого мужчины, назвав его ... своим собственным сыном. Лама Говинда делает весьма рискованный с точки зрения классической европейской науки вывод о существовании реинкарнационных и доличностных структур «жизненного мира», базирующихся на объективном существовании единой субстанциальной реальности во Вселенной, органической частью которой является наше психическое бытие. Чуть позже мы обратимся к рассмотрению практики йогического погружения в бессознательные слои психики, подтверждающей наш тезис, высказанный в первой главе, что бессознательное нельзя сводить лишь к имманентной реальности человеческой психики, А пока – следует сказать несколько слов о таком важнейшем элементе сознания, как память.

Общепризнанным является факт, что память служит необходимым условием существования бессознательного слоя нашего «жизненного мира» и обеспечивает его связь с сознательными сферами душевной жизни. Но на самом деле ее роль значительно шире, ибо она может быть и краткосрочной, и долгосрочной; и пассивной, и активной, т.е. фактически обеспечивает оптимальное – продуктивное и целостное – функционирование всех выделенных выше сфер и уровней сознания. «Память –это отнюдь не пассивный регистратор и хранитель воспринятой информации, а активный компонент процессов ее переработки.

Можно предположить, что память, причем наиболее глубокие ее слои, имеет самое прямое отношение и к сверхсознательному слою сознания. Чисто эгоцентрически-имманентистский взгляд на сознание несовместим с признанием присущих ему же объективно-сверхвременных идеально-предметных содержаний и актов в виде: а) логико-категориальных и ценностно-категориальных apriori, задающих формальные условия существования любого смыслового содержания сознания: б) содержательного объективного знания в виде математических истин, логических доказательств, всеобщих нравственных, эстетических и социальных ценностей; в) творческих озарений и инсайтов; г) базовых черт характера и чувства творческого призвания, которые проявляются у одаренных личностей уже с младенчества. Подвергнем также критике прямо противоположную – трансцендентно-материалистическую программу подхода к идеальному содержанию и актам сверхсознания. Данная программа связывает бытие сверхсознания с той частью имеющейся в обществе информации, которая закодирована в символическом «теле» культуры, отвечает критерию всеобщности и общезначимости и не зависит ни от каких субъективно-психологических особенностей индивидуальных носителей этой информации. Вместе с тем, подобная информация вне живого сознания индивида – неважно, творца или реципиента – актуально существовать не может. При всей справедливости взгляда, что без материальных символов культуры земное сознание (в том числе и его сверхсознательные слои) не может ни сформироваться, ни успешно действовать, – данная позиция представляется неудовлетворительной по нескольким причинам.

Во-первых, никакие базовые категориальные структуры сознания не могут быть индуктивно извлечены из индивидуального опыта и усвоены из символического мира культуры за счет предметной деятельности и научения. Дело в том, что их наличие apriori предшествует опыту и научению, а тем более любым реконструкциям их генезиса. После И.Канта эту позицию разделяли и Н.Гартман, и А.Бергсон, и Э.Гуссерль, и С.Н.Булгаков, и Н.О. Лосский, и М.Шелер. Блестящую философско-теоретическую аргументацию такой позиции можно найти в работе Д. фон Гильдебранда, а эмпирическое согласие с ней демонстрируют и психологи, и этологи, и лингвисты (Н.Хомский). Одновременно, вряд ли можно объяснить наличие категориальной структуры мышления и существенных черт характера личности, основываясь на идее их генетической врожденности. В свое время Ж.Пиаже подверг убедительной критике гипертрофированный нативизм и Н.Хомского, и К.Лоренца, заметив, что «невозможно говорить о врожденных идеях в каком-то конструктивном смысле», ибо вся проблема в том и состоит, чтобы уяснить, как телесно-генетические структуры связаны с психикой, а первичные категориальные установки последней коррелируют со структурами внешнего мира. Можно добавить к критике Пиаже, что тем более невозможно объяснить духовную гениальность Моцарта или Пушкина и существенные черты характера, проявляющиеся уже с младенчества, исходя из того или иного сочетания четырех азотистых оснований ДНК в их генотипах. Тогда сам ген придется наделить духовностью и разумностью! С учетом данной критики, позиция духовной врожденности идеально-трансцендентного содержания имеет существенные преимущества перед односторонней трансцендентно-материалистической позицией, равно как и перед эгоцентрически-имманентистскими построениями.

Во-вторых, и это самое главное, совершенно непонятным и необъяснимым с позиций материалистического трансцендентализма остается факт существования надперсональных истин и ценностей, когда они находятся вообще вне «поля» какого-либо индивидуального сознания. Если эти истины и смыслы обретаются в книгах и нарисованных формулах самих по себе, то тогда они существуют в них (или связаны с последними) каким-то явно нематериальным образом. Если же они (эти всеобщие идеальные смыслы и ценности) возникают лишь в индивидуальном живом сознании при «соприкосновении» с материально звучащим словом, печатным текстом или нарисованной фигурой (где их идеально нет), тогда поневоле придется предположить духовно-врожденный (предзаданный) характер этих идеальных смыслов и истин, что также выглядит явно нематериалистически.

На самом деле, обе эти равно неизбежные, но равно неприемлемые для грубого материализма альтернативы, вполне согласуются друг с другом, если принять гипотезу объективно-онтологического существования какой-то информационно-смысловой реальности, к которой мы, с одной стороны, приобщаемся с помощью сверхсознательных способностей сознания, а, с другой, в этих творческих усилиях приоткрываем в самих себе (по-платоновски – припоминаем) имманентно живущее в нас сокровенное знание той же самой смысловой природы. Не случайно в мистической традиции развивались и концепции «божественного экстаза», т.е. трансцендирования индивида за собственные телесные и сознательные пределы; и концепции погружения в глубины собственного внутреннего мира, превосходящие эмпирическую данность сознания. Поэтому можно отрицать исключительно трансцендентный характер сверхсознания и подчеркнуть роль глубинной памяти в его достижении. У некоторых же особо одаренных мистиков встречаются оба этих пути приобщения к информационно-смысловой реальности Космоса – трансцендирование вовне и погружение вглубь себя, как, например, у Симеона Нового Богослова (см. его знаменитые описания двух типов приобщения к светоносной божественной реальности).

Такое диалектическое единство духовно-трансцендентного и духовно-имманентного в понимании сверхсознательных способностей заставляет нас обратиться к «вертикальной» оси сознания и проблеме человеческого «я», тем более, что в нашей модели пока остаются неучтенными такие важнейшие элементы «жизненного мира» как воля и психологические качества личности.


Телесно-перцептивная и логико-понятийная сферы сознания


Исследование конкретных познавательных способностей сознания (и соответствующих им видов знания) целесообразно начать с телесно-перцептивной сферы. Но сначала необходимо остановиться на одной чрезвычайно важной закономерности. Она состоит в том, что чем «ниже» располагаются познавательные способности двух «половинок» сознания, тем труднее провести между ними строгую разграничительную грань. Это в первую очередь касается уходящих в бессознательные слои душевной жизни инстинктивно-аффективной интуиции, относящейся к эмоциональной сфере (III), и тех первичных телесных способностей, которые именуются внутренними (или органическими) ощущениями. Их нерасторжимое единство образует базовый бессознательно-дорефлексивный слой нашего «жизненного мира», в которой погружено на ранних ступенях онтогенеза наше глубинное Я. В свое время на это обратил внимание С.Л.Франк, говоря, что невозможно строго разделить, например, внутреннее ощущение голода и непосредственно, всем существом переживаемое «чувство голода». Точно так же ощущение боли может приводить к аффективному болевому шоку. На момент исходной слитности предметно-ощущаемого и эмоционально-переживаемого обратил также внимание и А.Н.Леонтьев. Более того, при характеристике эмоциональной сферы мы отмечали, что ее регулятивом является оппозиция удовольствие-неудовольствие. Но регулятивом тех внутренних ощущений, которые связаны с удовлетворением витальных (биологических) потребностей личности, является близкая оппозиция приятное-неприятное типа тепло-холод, сытость-голод, ощущение бодрого самочувствия-боль. При всей невозможности однозначно развести телесные ощущения и первичные эмоциональные реакции организма, между ними, тем не менее, существуют серьезные различия, недаром еще Т.Гоббс отличал внутренние ощущения, определяемые модусом приятное-неприятное, как направленные вовне организма; от эмоций (страстей), связанных с удовольствием и неудовольствием, являющихся по его мнению, «движениями, направленными вовнутрь». Приведем ряд конкретных примеров, подтверждающих правоту Т.Гоббса. Так, можно испытывать приятные физиологические ощущения при поглощении вкусной и острой пищи, но при этом испытывать эмоциональный дискомфорт, памятуя о могущей открыться язве желудка. И наоборот: можно испытывать физическую боль при сдаче донорской крови, но, и одновременно радость от сознания того, что она кому-то может спасти жизнь. Наконец, можно указать на патологические отклонения в психике типа мазохизма, когда испытывают удовольствие от боли, или синдрома Кандинского-Клеромбо, когда болевые ощущения спокойно переживаются как принадлежащие другому лицу. Общая же закономерность становления сознания, по-видимому, такова: чем выше уровень перцептивных и эмоциональных способностей, тем четче проявляется их специфика.

После этих оговорок мы можем перейти к анализу четырех основных способностей, присущих телесно-перцептивной сфере. Они достаточно хорошо известны и изучены в европейской научной традиции.

Внутренние (или органические ощущения) – это самое первичное, большей частью совершенно неосознаваемое витально-потребностное знания, а также знания о процессах, происходящих в нашем теле, благодаря которому контролируется и поддерживается оптимальная жизнедеятельность нашего организма  при его непосредственном взаимодействии с окружающими предметами и процессами. Известно, какой сложнейший комплекс бессознательных интероцептивных ощущений лежит в основе инстинктивных (например, хватательных и сосательных) движений младенца, не говоря уже о приобретенных двигательных реакциях типа речевой деятельности и  прямохождения. Правда, в некоторых восточных учениях, например, в интегральной йоге Шри Ауробиндо Гхоша постулируется принципиальная возможность познания внутренних ощущений и управления витальными процессами в организме даже на уровне энергетики клеток. В тибетской доктрине Калачакры развивается еще более поразительный взгляд на внутренние процессы человеческого организма, знание которых и контроль над которыми оказывается тождественным знанию и контролю над космическими процессами. «Существенным в доктрине Калачакры является то, – пишет исследователь этой эзотерической практики Рамчандра Рао, – что вся вселенная с ее объектами и событиями отождествляется с собственным телом; а время и его периоды... – с витальными (биологическими) потоками, циркулирующими по артериям тела... Учение Калачакры настаивает на том, что если останавливаются витальные потоки в организме, особенно идущие вверх и вниз, то человек тем самым останавливает и поток времени; он как бы трансцендирует его, побеждая феноменальную необходимость роста, движения и упадка». Ту же самую мысль о связи пространственно-временных представлений с человеческой телесностью и, соответственно, о возможности их трансформации по учению Калачакры высказывает и лама Говинда Анагарика. Первая работа в мировом востоковедении, посвященная Калачакре, принадлежит Ю.Н.Рериху. Реальная же оценка подобных антропологических моделей, допускающих возможность осознания внутренних ощущений и управления ими  – дело будущих медико-психологических исследований.

Система внешних (экстероцептивных) ощущений – это деятельность наших органов чувств, обеспечивающая получение сенсорной информации (тактильной, зрительной, слуховой, вкусовой, обонятельной) об отдельных свойствах и параметрах предметов и процессов внешнего мира. Особенностью внешних ощущений служит, с одной стороны, их удивительная взаимокоординированность (нормальный бодрствующий человек получает внешнюю информацию всегда от разных рецепторов), а, с другой, не менее поразительная возможность их взаимокомпенсации. Пожалуй, самый выдающийся пример последней особенности – это успешная социализация слепоглухонемых детей, связанных с внешним миром в основном посредством тактильных ощущений, которая была осуществлена школой Соколянского-Мещерякова. При всей фрагментарности информации, идущей от ощущений, одну их важную особенность на примере архаических племен установил К.Леви-Строс. Он заметил, что в большинстве случаев органы чувств, обеспечивающие выживаемость  организма во внешней среде, не обманывают нас: громкий хаотический звук и ощущение жара – чаще всего свидетельствуют о реальной опасности; ядовитый гриб и на вкус горек; отвратительный запах – говорит о гниении и опасности заражения. К тому же многие внешние ощущения (особенно вкусовые и обонятельные) позволяют верно стихийно классифицировать предметы окружающего мира задолго до того, как это подтверждает экспериментальная наука. «На интуитивных основах, – пишет французский этнограф, – мы группируем вместе огурцы, турнепс, капусту, несмотря на то, что ботаника разграничивает линейные и крестоцветные. В доказательство истинности чувств химия показывает, что эти различные семейства схожи в одном: они содержат фосфор». Правда, материал внешних ощущений не только связывает нас с миром, позволяя целесоообразно действовать в нем, удовлетворяя базовая витальные потребности, но и отдаляет нас от него, как только перед нами встают более сложные жизненные задачи. Не случайно многие философы, такие как Гегель и Н.О.Лосский, обосновывали реальность экстрасенсорного внешнего восприятия – проблемы, активно дискутируемой в современной науке.

Механизмы  восприятия предметов. С помощью этих способностей человек формирует целостные образы предметов внешнего мира на основе продуктивного синтеза и отбора сенсорной информации, поступающей от органов чувств. Огромную роль играют здесь язык и память. Способность к восприятию и идентификации объектов образует «нижний этаж» предметности (или интенциональности) нашего сознания, поскольку здесь оно впервые отделяет внешний предмет восприятия от собственных ощущений и переживаний. Как справедливо пишет К.Ясперс, «мы воспринимаем не совокупность ощущений, как полагают некоторые психологи, а «вещи». Мы видим не просто чередование ощущений, а связь причины и следствия, когда один бильярдный шар толкает другой. Иными словами, в восприятии всегда есть неявные сверхчувственные компоненты (представления о пространстве, времени, причинности, тождестве и т.д.), т.е. присутствуют зачатки мыслительной деятельности в виде сенсорно-моторного интеллекта и наглядно-действенного мышления (см. классические работы Дж.Брунера и К.Прибрама, посвященные нейрофизиологическим и психологическим механизмам восприятия).

Способность к оперированию конкретными представлениями, которая одновременно может рассматриваться и как первичная форма собственно логического мышления, – это способность к конструктивному манипулированию обобщенными и рационализированными образами предметов в отрыве от непосредственного перцептивного опыта. Колоссальную роль здесь играют ассоциативные процессы, репродуктивное воображение и, конечно, активная ориентировочная и предметная деятельность индивида, включенные в контекст социального взаимодействия. Способность к оперированию конкретными представлениями связывается в психологии с работой репрезентативного интеллекта или наглядно-образного мышления.

Возникает вопрос фундаментальной важности: в какой мере психические объекты, данные нам в телесно-перцептивном знании, соответствуют самим вещам? Насколько объективна повседневная проекция нашего субъективного чувственного опыта на мир, как он существует сам по себе?

Как неопровержимо свидетельствуют философско-психологические исследования со времен Дж.Локка и И.Канта, ни о какой полной адекватности чувственных данных внешнему миру речь идти не может. В настоящее время выявлена целая иерархия внеперцептивных форм влияния на наш непосредственный телесно-чувственный «образ мира».

Во-первых, знаковые (т.е. субъективированные) элементы в наших ощущениях появляются уже на уровне отбора и обработки сенсорных сигналов в коре головного мозга (например, способность к полихромному восприятию цветов, к распознаванию звуков определенной частоты и т.д.).

Во-вторых, можно говорить об архетипически-бессознательном структурировании перцептивного поля ощущений и восприятий, открытого К.Г.Юнгом.

В-третьих, следует указать на важнейшую конструктивную роль языка, его грамматики и лексики, задающих вполне определенную канву отбора и организации чувственного материала, а также узнавания и интерпретации внешних предметов. Подобные факты легли в основу известной гипотезы «лингвистической относительности», выдвинутой Б.Уорфом. Хотя впоследствии она и подверглась серьезной критике, однако ее «слабую» версию разделяли и Э.Кассирер, и Л. фон Витгенштейн. Современный же философский анализ гипотезы «лингвистической относительности» дан в работах Г.А.Брутяна, выдвинувшего, в противовес последней, интересную гипотезу «лингвистической дополнительности».

В-четвертых, важнейшим фактором влияния на наш чувственный опыт являются культурно-исторические предрассудки и ценностно-смысловые установки, обусловливающие во многом различные перцептивные «миры», в которых живут представители разных эпох и культур. Здесь можно говорить о детерминации «чувственного образа мира» со стороны религии, науки, философии и других символических систем культуры.

В-пятых, необходимо отметить такие существенные, и уже чисто субъективные, факторы организации чувственного опыта, как факты личной биографии, профессиональные навыки, экзистенциально-психологические предпочтения и сиюминутно-аффективные состояния. Они оказываются просто-напросто неустранимыми из повседневной «картины мира», которую нам так свойственно отождествлять с миром, как он существует на самом деле.

Наконец, в-шестых, налицо имманентная категориально-логическая структурированность телесно-перцептивной сферы сознания в целом, осуществляющаяся в многообразных формах.

Индийская философская мысль совсем не случайно называла мир чувственности майей (иллюзией), а европейская рационалистическая философия рассматривала веру в чувственный опыт как главный источник многочисленных ошибок и заблуждений. Обе традиции наметили свои, во многом взаимоисключающие, стратегии избавления от перцептивных иллюзий и создали свои методы «прорыва» к миру, каким он существует на самом деле. Вначале остановимся на классической европейской стратегии объективного познания вещно-событийной реальности мироздания. Для этого следует обратиться к анализу логико-понятийных способностей сознания, олицетворяемых традиционной западной наукой и философией.

Когда произносят словосочетание «логическое мышление», то всегда имеют в виду, по крайней мере, два момента. Во-первых, интерсубъективную смыслопорождающую и смыслопонимающую деятельность сознания, т.е. процесс оперирования оформленными смыслами (понятиями), более или менее однозначно понимаемыми многими индивидуальными сознаниями. Во-вторых, такую смысловую деятельность, посредством которой постигаются внутренние, непосредственно не данные, свойства и отношения вещей. Для того чтобы деятельность логического мышления реально осуществилась, необходимы три условия:

а) Наличие системы индивидуальных логических операций – идентификации, абстракции, обобщения, предикации, вывода и т.д. Система логических операций, которая поэтапно формируется в онтогенезе, образует инвариант созидания и понимания любых смыслов. Исследование логических операций ведется преимущественно в рамках психологии мышления (см. классические работы Ж.Пиаже и Б.Инельдер, А.Р.Лурии).

б) В рамках формальной логики мышление изучается не в плане осуществления индивидуальных логических операций, а с точки зрения всеобщих логических форм (суждений, понятий, умозаключений и т.д.), придающих мышлению форму всеобщности и необходимости. Наличие логических форм позволяет мышлению приобретать доказательный,  дискурсивно-обоснованный характер.

в) Логическое мышление есть всегда знаково-опосредованное мышление (в отличие, скажем, от ценностно-гуманитарного), т.е. требует обязательной опоры на знаковые, в первую очередь, конечно, на языковые средства. Без языка невозможно ни бытие логических форм, ни интерсубъективная коммуникация, ни тем более рефлексия систематического логического мышления над своими собственными основаниями. Особую роль в становлении логического мышления играет овладение письменным языком.

Выделяют несколько генетически связанных видов мышления – наглядно-действенное, наглядно-образное и вербально-логическое. О первых двух видах мы уже говорили выше. Оперирование абстрактными общими представлениями связано с деятельностью вербально-логического мышления, которое всегда опирается на естественный и искусственный языки. На уровне повседневного обихода оно приобретает форму здравого смысла или обыденного рассудка. Более высокую форму вербально-логического мышления образует дискурсивное,  доказательно-выводное мышление (научный рассудок), а высшую – рефлексивное мышление (или теоретический разум). Ясно, что четкой грани между этими разновидностями вербально-логического мышления провести невозможно, хотя на определенных различиях между рассудочно-дискурсивным и разумно-рефлексивным мышлением мы еще остановимся отдельно. А пока – дадим общую дефиницию логического мышления, учитывая отмеченные выше условия его осуществления и формы проявления:

Логическое мышление – это опосредованная языком (естественным или искусственным), инвариантно-упорядоченная, а на своих высших ступенях – дискурсивно-обоснованная и рефлексивно-критическая смыслопорождающая и смыслопонимающая деятельность сознания.

Возникает вопрос: а нет ли у логического мышления каких-то более глубоких оснований, фундирующих и индивидуальные логические операции, и бытие логических форм, и даже организацию знаково-символического инструментария? И здесь историко-философская традиция дает безусловно положительный ответ, связывая такие основания с наличием логико-категориальной структуры мышления, явно организующей все виды вербально-логического мышления; а неявно, имплицитно – упорядочивающей и телесно-перцептивную сферу сознания, и косвенно присутствующей в других сферах сознания. Для нас обращение к логико-категориальной проблематике важно еще и потому, что даст возможность разделить внутри мышления в широком смысле (т.е. в рамках «верхней половинки» сознания, сектора IV и II) его собственно логические и ценностно-гуманитарные ипостаси.

Проблема логических категорий столь сложна и многогранна, имеет столь давнюю историю обсуждения, что мы не можем претендовать здесь на сколько-нибудь полное ее освещение. Впервые она предельно четко была сформулирована Платоном в диалоге «Софист», где великий греческий мыслитель выделяет пять «главнейших» видов идей  (тождество, различие, покой, движение, бытие), которые – суть основа движения и, соответственно, условие мыслимости всего множества частных идей. Фактически Платон здесь совершенно четко различает понятия и логические категории, рассматривая последние как некие универсальные смысловые «порождающие матрицы». Совершенно иной, не логико-смысловой, а логико-грамматический подход к категориям развивает Аристотель в своем знаменитом трактате «Категории». Десять категорий Аристотеля представляют собой, во-первых, основные грамматические значения слов греческого языка, и, во-вторых, основные модусы вопросов, которые могут быть заданы любому объекту осмысления. Последующая философская традиция приложила немало сил для синтеза этих двух линий. Анализом категорий занимались Плотин и Боэций, средневековые схоласты и Николай Кузанский. Но коренной поворот к систематическому пониманию основных синтетических функций  категорий был осуществлен в немецкой классике, и прежде всего И.Кантом и Гегелем. Выделим, отталкиваясь от их идей, основные операторно-синтетические функции логических категорий.

Во-первых, Кант выделяет бессознательно-спонтанное применение категорий (тождества и различия, необходимости и случайности) в актах фигурного синтеза (или трансцендентального синтеза воображения), когда из многообразного материала ощущений формируется относительно устойчивое бытие элементарных объектов созерцания, т.е. когда предмет еще не подвергается четкой идентификации в акте восприятия.

Во-вторых, Кант говорит о категориальном синтезе схватывания, который он, правда, не всегда четко отличает от фигурного синтеза. Посредством него происходит «сочетание многообразного в эмпирическом созерцании, благодаря чему становится возможным восприятие его, т.е. эмпирическое сознание о нем (как явлении)». Неопределенный объект созерцания превращается таким образом в идентифицированный предмет восприятия, причем Кант показывает, что данная познавательная операция невозможна без спонтанного участия по крайней мере логической категории «количество».

В-третьих, предмет восприятия может быть превращен в предмет мышления за счет уже чисто интеллектуального синтеза, когда мы начинаем мысленно исследовать предмет восприятия под теми или иными категориальными модусами , т.е. сознательно задаем вопросы (вполне в духе Аристотеля) о количественной и качественной определенности этого предмета, о причинах его существования, о необходимом и случайном в его бытии. Здесь логические категории выступают как бы в своем подлинном, конструктивно-осмысляющем, бытии. Данные умозрительные выводы Канта получили впоследствии обстоятельное научное подтверждение. Тот же Ж.Пиаже показал, что категории лежат в основе действия интеллектуальных психологических операций.

В-четвертых, Кант сумел пойти еще дальше, показав, что предмет мышления может превратиться в предмет познания лишь в силу наличия априорных содержательно-синтетических основоположений (типа «все явления причинно обусловлены», «все сложные тела состоят из простых тел»), которые также носят категориальный характер. Иными словами, относительно любого предмета мышления могут быть вынесены какие-то твердые номологические суждения лишь постольку, поскольку существуют априорные основоположения, содержащие «в себе основания для других суждений, но сами они не имеют своего основания в высших и более общих законах».

В-пятых, Гегелю (а вслед за ним и марксистской философии) удалось показать культурно-содержательную  синтетическую функцию категорий, выступающих историческими ступеньками восхождения и, соответственно, самосознания человеческого духа. В исторической динамике категориальных смыслов и категориальных приоритетов как бы запечатлеваются основные вехи духовного движения нашей цивилизации. Соответственно, дело философии – универсальная категориально-содержательная рефлексия над всеми историческими формообразованиями сознания, ибо она одна способна осмыслить всеобщие предпосылки мышления прошлых эпох и предрассудки собственного исторического времени. С исчерпывающей полнотой эту функцию логических категорий, а значит и важную функции философии как таковой, Гегель выразил в следующем знаменитом отрывке из «Философии природы»: «...Метафизика есть не что иное, как совокупность всеобщих определений мышления, как бы та алмазная сеть (категорий) , в которую мы вводим любой материал и только этим делаем его понятным. Каждая образованное сознание обладает своей метафизикой, тем инстинктивным мышлением, той абсолютной силой в нас, которой мы можем овладеть лишь в том случае, если мы сделаем саму ее предметом нашего познания. Философия как философия располагает вообще другими категориями, чем обычное сознание; все различие между различными уровнями образования сводится к различию употребляемых  категорий. Все перевороты как в науке, так и во всемирной истории происходят от того, что дух в своем стремлении понять и услышать себя,   обладать собой менял категории и тем постигал себя подлиннее, глубже, интимнее и достигал большего единства с собой».

Подытоживая, можно выделить самую главную, включающую в себя все предыдущие, формально-содержательную функцию логических категорий. Они образуют предельные полярные смысловые полюса мысли (почему категории и носят преимущественно парный характер и взаимоопределяются лишь друг через друга, а не через род и видовое отличие), замыкающие в своем «логическом» пространстве весь возможный универсум рациональных смыслов (понятий различного уровня). Это как бы всеобщие «матрицы» интерсубъективного смыслопорождения и смыслопонимания, телесно-перцептивные способности сознания. Логические категории – неустранимые «фон» и «сцена», на которых «разыгрываются» любые акты нашего логико-понятийного постижения мира и самих себя.

Возникает закономерный вопрос: а каковы атрибуты логических категорий, которые, во-первых,  позволяют отличать их от понятий и общенаучных категорий ,  и, во-вторых, обеспечивает выполнениеих многообразных операторно-синтетических функций?

Важнейшее отличие логических категорий от всех других предельно общих понятий – это саморефлексивность. Суть саморефлексивности заключается в том, что логическое отрицание категории (т.е. утверждение о ее небытии) всегда утверждает ее же. В самом деле, отрицание тождества («тождества нет») подразумевает по крайней мере самотождественность данного акта мысли; суждение «различия нет» – отличие данного суждения от противоположного. Отрицание необходимости – само претендует на необходимость. Высказывание «случайности нет» утверждает случайность прямо противоположного высказывания. Факт саморефлексивности логических категорий подтверждает их функции быть неустранимыми «операторами» мысли. Однако критерий саморефлексивности оказывается недостаточным для отделения логических категорий от некоторых других понятий (например, «язык», «слово», «точность»). Их отрицание также утверждает их же.

Поэтому другой атрибутивной особенностью логических категорий служит их взаиморефлексивность, т.е. взаимопереход и взаимоутверждение полярных категорий при определенных условиях. Эта специфика категорий была схвачена Платоном, а потом развита неоплатониками, Николаем Кузанским, Гегелем. Наконец, оно было блестяще осмыслено в трудах А.Ф.Лосева, показавшего, что любая логическая категория с необходимостью переходит в свою полярную противоположность – в парную, противостоящую ей категорию – если абсолютно логически утверждается, т.е. доводится до мысленного предела. Действительно, если мы говорим «все тождественно», то тем самым утверждаем различие данного суждения от ему противостоящего; а если произносим «все различно» – то постулируем нечто противоположное – самотождественность данного высказывания. Свойство взаиморефлексивности позволяет безошибочно разделить логические категории и понятия, подобные «слову», «языку», «точности», которые ни в какую противоположность при своей абсолютизации перейти не могут. Это атрибутивное свойство логических категорий свидетельствует, что предельные смысловые полюса мышления «живут» и «светятся» лишь благодаря наличию своей абсолютной инаковости.

Остается указать на последний существенный признак – взаиморефлексивность логических категорий. Суть его в том, что каждая логическая категория «отражает» все другие категории, а потому может определяться лишь в рамках их целостной системы. Отсюда – феномен неустранимой интенции в истории философии на построение категориальных систем. Образно говоря, стоит только «потянуть» за одну категориальную «ниточку» (попытаться дать определение какой-то одной категории), как тут же начнет «разматываться» весь «категориальный клубок».

После этих категориальных экспликаций, выделим некоторые характерные черты рассудочно-дискурсивной и разумно-рефлексивной способностей логико-понятийной сферы сознания.

Рассудочное мышление доминировало в европейской науке и философии XVII–XIX вв. и было связано с эмпирической стадией развития европейского естествознания, олицетворяемого механистической галилеево-ньютоновской картиной мира. К отличительным свойствам рассудка относятся:

1) оперирование четко определенными вербальными понятиями с интенцией на установление жесткой логической (родо-видовой) иерархии между ними;
2) направленность на выделение абстрактно-всеобщих свойств и связей реальности при отвлечении от всего случайного, единичного;
3) отчетливое преобладание аналитических процедур исследования по сравнению с синтетическими методами;
4) запрет на существование каких-либо противоречий в бытии и, соответственно, в познающем мышлении;
5) отсутствие развитой рефлексивно-критической установки и вытекающий отсюда интеллектуальный «соблазн» гипостазирования научных абстракций. Из последнего момента вытекает и наибольшая слабость рассудка, когда он, разрушая иллюзорный мир чувственных проекций силой рациональной мысли, сам постоянно впадает в искушение приписать миру ту систему абстракций, которую породила его собственная идеальная деятельность. Именно рассудочное мышление лежит в основе «научного мифотворчества» и интеллектуальной нетерпимости, ибо любая недиалектичность мысли всегда приводит к самонадеянной авторитарности и опасной монологичности. Однако это не значит, что рассудок плох. Напротив, он незаменим в сфере «конечного» – опытно-экспериментальном уровне научных исследований, при решении локальных задач в производстве, технике, бизнесе и т.д., требующих ясности, четкости и определенности.

Однако только диалектический разум – высший уровень европейского логико-понятийного мышления – способен теоретически преодолеть ограниченность и мифологемы рассудка. В отличие от последнего, он всегда направлен на целостное познание объекта во все его связях и опосредованиях. Если рассудок ищет абстрактно-общее для множества объектов, игнорируя их единичные свойства, то разум нацелен на поиск конкретно-всеобщих законов развития, определяющих генезис и бытие единичных вещей. Разум при этом продуцирует не абстракции и отдельные эмпирические законы, а синтетические идеи и теории. К отличительным чертам разумной ментальности относится учет неоднозначных и противоречивых связей развивающихся объектов. Поэтому не категорический запрет противоречий в мышлении, а, наоборот, признание необходимости диалектических противоречий в развертывании теоретической мысли относится к наиболее существенным чертам разумного мышления. Отличаясь диалектической гибкостью методов, разумное мышление всегда рефлектирует над предпосылками и условиями собственной деятельности, а потому никогда полностью и не отождествляет идеальные продукты своего творчества с миром, как он существует сам по себе. И наконец, диалектическая разумная установка предполагает диалогичность и демократизм, т.е. возможность самокритичной корректировки и уточнения интеллектуальной позиции под влиянием строгих доводов оппонентов.

Комментариев нет:

Отправить комментарий