Бэкмология – это практика всесторонней комплексной поддержки рационального поведения. В ее состав входят модели, свод знаний, сбалансированный инструментарий поддержки принятия и реализации решений и объединяющая их методология.

Бэкмология включает пособие «Создание решений для деловых проблем», которое описывает строгий, детализированный и очень человечный процесс решения неструктурированных деловых проблем, и пособие «Защита собственной психики» – полное руководство по приемам психологического воздействия (атака, давление, манипуляция, обман, блеф, зомбирование и др.) и техникам эффективной защиты от него. Также Бэкмология представлена методиками рациоконтроллинга и психоконтроллинга.


Те, у кого есть свой бизнес, могут начать знакомство с Бэкмологией с сессии «Улучшение продаж». Это честная профессиональная работа, ориентированная на результат.


четверг, 17 марта 2016 г.

Начат глобальный бэкмологический отсчет.

вторник, 15 марта 2016 г.

Оппозиция в современной России


Эта статья вовсе не о политике. Политикой Бэкмология не занимается. Причина ее написания – попытаться представить себе, чего, скорее всего, следует ожидать после предстоящих выборов в России. Речь не идет о вопросе, сможет ли оппозиция свернуть шею кремлевским обитателям? Здесь все понятно. Речь идет о том, в каком направлении будет трансформироваться российское общество.

Люди чем-то недовольны всегда. Чем выше уровень комфортности жизни, чем чаще человек проявляет свое недовольство. И наоборот, чем больше человек испытывает трудностей, тем менее он проявляет недовольство. То есть неудобство болезненно ощущается только когда сильно привыкаешь к потреблению всякого рода благ. Кто не верит, может проэкспериментировать на себе. Кто верит, может считать себя почти профессиональным психологом.

В России далеко не все живут хорошо. Немало таких, кто давно уже не ел говядины и даже не смотрит на прилавки с конфетами и фруктами. Кто-то из них не смог найти прилично оплачиваемую работу, у кого-то просто уже нет сил, чтобы работать. Но в целом, даже на периферии население отнюдь не выглядит обнищавшим и голодным. Вся молодежь экипирована дорогими смартфонами, неплохо, хотя и безвкусно, одета, почти никто не слоняется по улицам без дела.

Есть области, где совсем нет работы. Оттуда люди уезжают в большие города. Какое-то время им приходится нелегко, но почти все в итоге неплохо устраиваются – со временем покупают квартиры и машины.

Конечно, в основном людям приходится выполнять малоквалифицированную работу – торговать, крутить баранку, работать в охране, вести бухгалтерию. Много молодежи занимается интеллектуальной рутиной – созданием и продвижением веб-сайтов, продажей и ремонтом компьютеров. Толковые инженеры традиционно работают на производстве. Но почти никто из коренного населения не работает на стройках, не подметает улицы, не моет полы в туалетах, не работает на погрузочно-разгрузочных работах, как это было сплошь и рядом в СССР.

В эпоху правления Путина инфраструктура в России изменилась до неузнаваемости, многое делается в стране для повышения комфортности жизни. И хотя здесь не обходится без коллизий, в целом, народ эти изменения принимает.

Люди хотят хорошо жить, сытно питаться, ходить по красочным заполненным разнообразными товарами магазинам, работать в современных офисах и т.п. Все это Путин народу дал. Многие живут в шикарных квартирах, ездят на службу на собственных авто, на работе сидят в чистых офисах за просторными столами, могут позволить себе отдыхать на заграничных курортах. Да, за все это приходится платить, но у всех, кому дорог высокий уровень жизни, зарабатывать деньги на подобные радости получается.

Конечно, сегодня люди несколько зациклились на вопросах материального благосостояния, потребления и, в целом, денег. Винить их в этом вряд ли разумно. Чтобы хорошо жить, приходится усиленно «крутиться», и поэтому у многих вопросом о деньгах каждый божий день начинается и заканчивается. А на высокие интеллектуальные категории чисто физически уже не остается сил.

Нередко можно слышать заявления о бездуховности современного российского гражданина, его плохой образованности и т.п. Однако образование ради образования никогда не было в почете. Человек предпочитает учиться только тогда, когда это сулит ему какую-то материальную выгоду. Получать образование впрок – дурной тон.

А что же насчет интеллектуального развития? Неужели люди не хотят становиться гармоничными личностями?

Да, в основном, не хотят. И на то имеются веские причины.

Люди, если их никто специально не заставляет, предпочитают не особенно нагружать свой мозг всякой интеллектуальной чепухой. Ведь он у них и так перегружен мыслями о хлебе насущном, пусть даже с жирным куском масла. Таково рациональное поведение.

Российская экономика пока еще не дошла до той точки, когда народу просто необходимо заниматься высокотехнологичными разработками, поэтому народ живет, интеллектуально не напрягаясь, предпочитая рутинную торговлю вечно кипящей страстями передовой науке.

Люди обязательно захотят учиться и интеллектуально развиваться, начнут больше читать, интересоваться науками, когда в стране понадобиться открывать конструкторские бюро и лаборатории для создания инновационных продуктов. Но не ранее!

Есть такой фильм из далеких 60-х: «Девять дней одного года» с Алексеем Баталовым в главной роле. Герои картины – ученые физики-ядерщики, отрешенные от мирских проблем. Учитель главного героя погибает во время рискованного эксперимента, но герой идет к цели несмотря ни на какие опасности. Его не интересуют материальные блага или признание и слава. И дружба, и любовь, и собственная жизнь – все легло на алтарь науки во имя прогресса.

Да, в те далекие времена дети мечтали о научных открытиях и полетах в космос. Потому что только оправившийся от страшной войны стране нужен был мощный технологический прорыв. В начале нового тысячелетия обычный народ не понял бы кремлевское руководство, если бы оно всерьез заговорило о развитии в России науки. Ведь многие еще помнят то время, когда миллионы беспомощных советских инженеров и научных работников протирали штаны и юбки в НИИ и КБ, получая нищенскую зарплату. И это время с позором закончилось горбачевской перестройкой. Понятно также –стране сначала надо залечить старые раны.

В связи с интеллектуальным развитием проявляется и другой аспект. Большинство детей плохо учится в школе, в вузах студенты сплошь и рядом платят преподавателям за проставление зачетов и экзаменов, а те кто не платит, даже не задумываются о научной карьере. Все интуитивно понимают, что посвятить свою жизнь науке – чрезвычайно трудный путь, пойти который достойно суждено только единицам.

Иными словами, людей надо сильнейшим образом стимулировать, чтобы они шли в науку. Так, в Америке сами американцы не очень-то стремятся получать научные степени, их больше прельщает менеджерская работа, а научный персонал они набирают по всему миру.

Интеллектуально развиваться стоит не в ущерб рациональному поведению. Народ это прекрасно понимает и поэтому не читает умные книжки, – авось когда-то пригодятся в дальнейшем. Но зоркий его глаз внимательно наблюдает за всеми сигналами Кремля. Как только оттуда появится отмашка «Вперед на амбразуру нераскрытых тайн Природы!» народ дружно ринется постигать функциональный анализ, устройство наноботов и другие научные премудрости. И, несомненно, добьется результатов на научном поприще!

Касательно общей ситуации, в сущности, все вроде бы складывается в России неплохо. Даже нынешний кризис вместе с западными санкциями не особенно подорвал экономку страны.

Отчего же беснуется оппозиция? Почему нынешний режим так ненавистен определенной категории российских граждан, поставивших перед собой «святую» цель любой ценой убрать Путина?

Вопрос этот весьма непростой и полный ответ на него потребует написания весьма объемного труда. Однако основные причины перечислить можно.

Во-первых, быть в оппозиции – это бизнес. Ни один активный оппозиционер не бедствует. И поскольку на «нормальную» работу у него времени нет, следовательно, кто-то прилично оплачивает его политическую активность. Конкретизировать источники финансирования здесь не имеет никакого смыслы – они и так всем хорошо известны.

Во-вторых, быть оппозиционером – это экстремально. Некоторые люди не могут жить без постоянного адреналина в крови. Некоторые не могут жить, чтобы чем-то не выделиться, они не находят смысла жизни в том, чтобы жить, как все.

В-третьих, оппозиция – это пристанище неудачников. Если не сумел сделать карьеру в «нормальной» жизни, приспособиться к ней, чтобы снять с себя груз ответственности за это, обязательно надо найти виновных на стороне. Кто-то становится маргиналом, кто-то, уходит в оппозицию. Оппозиционерами обычно становятся социально активные люди.

Таковы основные причины. Имеются еще, как и везде, нюансы. Например, есть оппозиция, вскормленная самой властью.

Никто не станет отрицать, что от оппозиционного движения есть определенный толк. Общество не может развиваться, если ему периодически не указывать на проблемы и недостатки.

В каждой стране своя организация оппозиции. В Америке, например, между собой постоянно конкурируют две ведущие партии – демократы и республиканцы. В Великобритании хорошо работает «грызня» в парламенте. В России роль оппозиции традиционно играет интеллигенция. Интеллигенты не способны работать руками, поэтому нередко в нашем материальном мире они оказываются без средств к существованию. Чтобы каким-то образом обратить на себя внимание и тем самым заработать себе на хлеб, они идут в оппозицию. Далее в голове интеллигента работают психологические механизмы, приспосабливающие его психику к специфике новой работы. Так, он придумывает собственную картину идеального мира, и на внешний мир начинает смотреть исключительно через призму своих идеалов.

Российского интеллигента-оппозиционера ни в чем и никогда убедить нельзя. Он ортодоксален до мозга костей. Власть он ругает с доходящим до исступления упоением. Что бы ни делала власть, он в этом обязательно отыщет нечто, что выставит власть в негативном свете. Таким образом, объективности или взвешенности в суждениях от оппозиционера ожидать не приходится. И подобная специфика российской оппозиции отнюдь не случайна.

Российская система «народ – власть – оппозиция» не меняется веками. Важно понимать, что систему изменить никто не в состоянии. Она сильна именно тем, что каждый раз перерождается, когда количество критических ошибок в ней начинает зашкаливать. Каждое ее перерождение происходит в новой форме, но с тем же содержанием.

Власть отвечает бесноватой оппозиции не менее бесновато. Она начинает закручивать до предела гайки, авторитаризм и коррупция на местах только усугубляются. В итоге, конструктивного диалога между властью и оппозицией почти никогда не получается. Народ же терпеливо смотрит разыгрываемый перед ним спектакль. А когда наступает очередной системный кризис, он начнет бунтовать (но не раньше!). Тогда появится очередной «лидер», он в очередной раз наводит в стране «порядок», и далее цикл повторится снова.

Такой сценарий воспроизводится из поколения в поколение. Мизансцена каждый раз другая, но отношения между героями пьесы никогда не меняются.

Особенность нынешней ситуации, на наш взгляд, состоит в следующем. Сегодняшняя оппозиция констатирует негативные факты (если, конечно, не перевирает их), которые всем прекрасно известны. Но толку от такой констатации нет никакого. Точнее, имеется один толк – власть от их разговоров только становится сильнее. Она постепенно исправляет собственные грубые ошибки и ошибки прежних руководителей, уверенно позиционирует себя в качестве единственной движущей политической силы как минимум на ближайшее десятилетие.


Итак, мы полагаем, все останется на своих местах: оппозиция будет выливать ушаты помоев на Путина и приближенных к нему функционеров, а власть продолжит свою линию на построение в стране капитализма по-русски. Такой вывод отнюдь не назовешь оригинальным – на интуитивном уровне его, по-видимому, делают почти все. Именно в предсказуемости и состоит вся «красота» нынешней ситуации. Никогда еще оппозиция не была столь марионеточной. Почему такое произошло – это совершенно иной разговор.



четверг, 10 марта 2016 г.

Мир VUCA


О каком мире мечтает каждый человек? Конечно же, о мире, где есть стабильность, определенность, простота и однозначность. Однако современная реальность такова, что приходится жить в ином мире: нестабильном, неопределенном, сложном и неоднозначном. Для такого мира американцы даже придумали специальный термин – мир VUCA.

VUCA – это акроним английских слов volatility (нестабильность), uncertainty (неопределенность), complexity (сложность) и ambiguity (неоднозначность). Мир VUCA – это мир, в котором задачи прогнозирования трудно реализуемы. По сути, речь идет о мире, который сошел с ума.

Итак, SPOD-мир сменился VUCA-миром. SPOD-мир представляет собой устойчивый, предсказуемый, простой и определенный мир: (steady (устойчивый), predictable (предсказуемый), ordinary (простой), definite (определенный). Это мир, существовавший до VUCA-мира.

Volatility (изменчивость, нестабильность, неустойчивость, волатильность) – ситуация меняется быстро и непредсказуемо, на основе данных изменений нельзя предсказывать будущую ситуацию или планировать действия.
Uncertainty (неопределенность) – то «место», где основные разрушительные изменения случаются. И прошлое в данном месте не является предсказателем будущего: определение того, что грядет, является крайне затруднительным.

Complexity (сложность) – «место», где множество сложных для понимания фактов, причин и факторов складываются в проблемы.

Ambiguity (неоднозначность, неясность, двусмысленность, неопределенность) – «место», где сложно ответить на вопросы «кто, что, когда и почему».

Экономическими субъектами в SPOD-мире были выработаны SPOD-стратегии, к которым можно отнести практически все существующие стратегии. Они были эффективными длительное время и использовались не одним поколением экономических субъектов. Применение SPOD-стратегий всегда было предсказуемым и приводило к запланированным результатом. Главной задачей экономического субъекта был правильный выбор наиболее подходящей стратегии из существующих.

Однако с возникновением VUCA-мира у экономического субъекта возникла необходимость в выработке VUCA-стратегий, которые должны быть быстро перестраиваемыми и адаптивными, что позволило бы экономическому субъекту эффективно реагировать на фундаментальное изменение внешней среды.

***

Концепция VUCA сначала применялась американцами в отношении к вооруженным силам:

Изменчивость в отношении военных действий – это скорость перемещения армий, зафиксировать картину военных действий в условиях быстрых перемещений, наличий реактивных истребителей и атомных подлодок стало довольно сложно.

Неопределенность – это недостаток предсказуемости, место для вмешательства сторонних сил, которые могут поменять ход событий.

Сложность вытекает из большого количества боевых единиц, необходимости ими управлять, делать это быстро и эффективно.

Двусмысленность – это постоянный риск получить дезинформацию, исказить картину происходящего и принять неверное решение.

Первым все это заметил полковник Стефан Гаррос, PhD, поведенческих наук. Перед ним стояла задача – ответить на вопрос: как необходимо действовать, когда боевая обстановка постоянно меняется. Он предложил концепцию VUCA , которая отлично описывала происходящее.

Сейчас концепция VUCA приобретает все большую популярность в бизнесе, особенно в сфере технологий и на потребительских рынках. Мир стал глобальным, все меняется очень быстро. Всего несколько лет назад никто не думал, что проекты типа Facebook могут стать гигантами с огромной капитализацией. Но еще быстрее все меняется сейчас на финансовых рынках.

Новые времена требуют новых людей. Ученые утверждают, что лучше к новым реалиям приспособятся счастливые обладатели такой психологической черты, как толерантность (от лат. tolerantia – терпение) к неопределенности – ситуациям, когда нет достаточного количества данных; в которых невозможно предсказать, как будут развиваться события; где присутствует высокая степень риска при планировании и принятии решений.

«В переходные периоды, когда возрастает неопределенность жизни в обществе, человеку требуются дополнительные внутренние силы для преодоления разнообразных сложностей и проблем. Большинство людей, испытывая страх и даже «отвращение» перед неизведанным, неясным, новым, стремятся уйти от таких ситуаций, лишь некоторым это может даже доставлять удовольствие. При этом они явно обладают каким-то преимуществом. Считается, например, что те, кто стремится к определенности, обладают стереотипностью мышления, преувеличенным уважением к власти, неумением понимать людей и анализировать их поступки, а также наличием серьезных личностных проблем» (Джером Брунер, американский психолог и педагог, крупнейший специалист в области исследования когнитивных процессов).

Согласно многочисленным исследованиям, люди, хорошо переносящие ситуации неопределенности, обладают гибким умом и высоким уровнем интеллекта. Они относятся к непонятной ситуации не со страхом, а с интересом, поскольку неизвестность стимулирует их умственную деятельность и воображение, является прекрасной возможностью создать что-то новое. Любители неизвестного, как правило, креативны, умеют полагаться на интуицию, а не только на логику, и при возникновении проблемы могут находить множество или хотя бы несколько способов ее решения. Еще эти люди обладают завидным психологическим здоровьем – у них низкий уровень тревожности, адекватная самооценка (не заниженная и не завышенная), они знают свои сильные стороны и принимают собственные недостатки. Им также присущ высокий уровень так называемой межличностной чувствительности – они умеют услышать и понять другого, найти общий язык с самыми разными людьми. В целом это психологически зрелые люди или, как часто говорят психологи, взрослые личности. Интересно также, что люди с высокой толерантностью к неопределенности тяготеют к организациям с демократическими принципами управления, в то время как их нетолерантные (или интолерантные) собратья больше предпочитают авторитаризм и сильную руку. В сравнительных исследованиях представителей западных демократий и населения постсоветских стран, в частности, России, было обнаружено, что люди, живущие долгие годы в условиях демократии, показывают гораздо более высокий уровень толерантности к неопределенности. Именно поэтому людей, хорошо переносящих неопределенность, относят к так называемому демократическому типу личности (в отличие от авторитарного типа).

Данные, полученные в результате исследований, свидетельствуют о том, что люди, позитивно относящиеся к неопределенным ситуациями, более склонны воспринимать себя субъектом собственных действий и контролировать собственную жизнь; они более оптимистически оценивают собственные успехи и неудачи и более склонны ожидать успеха в будущем. Вместе с тем, они менее тревожны, быстрее переходят от планов к действиям и более склонны идти на риск, чем лица с низким уровнем толерантности к неопределенности. Толерантность к неопределенности также значимо взаимосвязана с более высоким уровнем психологического благополучия.

В новом мире изменятся идеология коммуникаций: теперь коммуникатор – не просто рупор компании и организатор взаимодействия с заинтересованными сторонами (включая СМИ), не барьер между окружающей бизнес внутренней и внешней средой, а человек (или структура), который улавливает из внешнего и внутреннего мира сигналы и инициирует, поддерживает изменения в бизнес-процессах.

В отношении трейдеров концепция VUCA имеет такую специфику.

Изменчивость. Если человек пытается адаптироваться к рынку и в корне менять план игры только потому, что рынок долго пребывал в балансе, а он, например, торгует по трендам, то человек, скорее всего, не принимает идею изменчивости. Все балансовые рынки рано или поздно заканчиваются, и, по иронии, очень часто трейдер «адаптируется» к рынку как раз перед сильным прорывом, т.е. с большим опозданием.

Быть «поздним большинством» на рынке невыгодно. Принятие идеи изменчивости предполагает либо более быструю реакцию, либо, наоборот, упорное следование своему плану. Второе более предпочтительно, поскольку уходя из своей стихии в другую, игрок может совершить много ошибок.

Неопределенность. Когда человек ищет идеальный вход, и постоянно оптимизирует правила входа, добавляет туда все новые индикаторы и т.д., ему, скорее всего, трудно принять неопределенность.

Не обязательно быть правым в 70% сделок, и тем более, нельзя сказать, какой результат даст следующая сделка – только на серии сделок можно сделать вывод об успешности подхода.

Искатели «граалей» на самом деле ищут безопасности, но они ищут ее не там, ее там нет.

Сложность. Эйнштейн говорил: «Все должно совершаться так просто, как только возможно, но не проще. Сделанное слишком просто, становится упрощенным».

Стремление сделать анализ или подход упрощенным присуще очень многим людям и представляет собой, скорее всего усталость от чрезмерного потребления информации, чтения аналитических отчетов, прогнозов, сайтов с выложенными картинками на тему «мое видение рынка».

Маятник откатывается в обратную сторону и человек говорит – «все, я ничего не буду использовать кроме испытанных временем и хорошо зарекомендовавших себя инструментов». Естественно, такой подход не может быть успешным. Некоторое понимание рынка или хотя бы фильтрация своих действий необходима, иначе результаты будут случайными.

Двусмысленность. Если человек принимает идею двусмысленности, то он обращает особое внимание на сценарии, которые не вписываются в его анализ.

Любая информация на рынке может быть обманом (провокацией), всегда нужно держать руку на пульсе и признавать за собой право на ошибку, на искажение действительности.

В Мире VUCA усилие по «выталкиванию» себя из зоны комфорта должно стать привычкой. Всегда нужно помнить, что лучшие сделки находятся там, где вам наименее комфортно.

Ощущение «безопасности», исходящее от сделки, всегда является тревожным индикатором. Ощущение прямого беспокойства, наоборот, гораздо чаще свидетельствует о возможном успехе.

Разработайте свои собственные «внутренние индикаторы», в конце концов, жизнь – это внутренняя игра, и победить нам нужно самих себя.

***

На вызов VUCA, – есть и ответ VUCA:

Vision (видение):
  • Коммуникация – необходимо постоянно доносить смысл цели, чтобы люди смогли понять, куда и зачем они идут.
  • Вера – в себя и других, которая поддерживается фактами и доказательствами.
  • Фокус – обеспечить ситуацию, при которой все усилия команды будут согласованы и сосредоточены на нужных сферах.

Understanding (понимание):
  • Любопытство – задавать вопросы (коучинг), что ежедневные изменения – это статус-кво в вашей организации.
  • Эмпатия – понимание, что происходит с людьми, какие их надежды, ожидания, страхи и желания.
  • Открытый ум – постоянное исследование новых идей, возможностей, постоянное отражение и поиск конструктивной критики.

Clarity (ясность):
  • Упрощение – отбрасываение всего лишнего, чтобы воззреть в саму суть.
  • Интуиция – использовать дар знаний без рассуждений, доверие своей интуиции и опыту.
  • Системное мышление – рассмотрение проблем с глобальной точки зрения (динамическая система, система взаимодействий и взаимозависимых частей).

Agility (прыть):
  • Решительность – быстрая адаптация к изменению последствий и принятие решений с уверенностью.
  • Инновации или смерть – учитесь на ошибках и постоянно ищите новые пути, которые помогут стать лучше в том, что вы делаете.
  • Давайте возможность, наделяйте полномочиями – большая ценность в сетевых связях, чем иерархии, сотрудничестве, чем контроле; дайте возможность свободно творить, чтобы достигать отменных результатов.


вторник, 8 марта 2016 г.

Психология свободы. Часть 2


Свобода и необходимость


Моральная свобода является ценностью, к достижению которой человек стремится и обладание которой есть для него благо. Вместе с тем она одновременно и условие проявления его моральности, совершения им нравственных поступков и действий. Это та точка отсчета, от которой можно прийти и к разнузданному «беспределу», и к бегству от действительности, и к ее безоговорочному принятию, и к рациональному нравственному поступку.

Проблема свободы – одна из самых сложных нравственных проблем, встающих перед человеком и человечеством. Что значит это понятие? Насколько человек свободен в своих действиях? Чем ограничивается его свобода и чем она чревата? Все эти вопросы философия и этика традиционно решали с позиций соотношения свободы и необходимости.

Необходимость является для морального субъекта теми внешними условиями и обстоятельствами, в которых он вынужден действовать. При этом в качестве необходимости могут выступать как объективные факторы и ситуации жизни (гражданская война, цены на рынке, землетрясение), так и устоявшиеся нормы и традиции морали и даже капризы другого человека, предписывающие субъекту определенный тип поведения. В какой мере человек свободен в рамках заданной ему необходимости?

Существуют, по крайней мере, две крайние и непримиримые точки зрения на эту проблему – этический фатализм и этический волюнтаризм. Первый, абсолютизируя необходимость, ставит человека в полную – фатальную зависимость от объективных обстоятельств, превращает его в запрограммированное устройство, действующее по строго определенной (Богом, судьбой, космическими силами и т.п.) схеме. Поэтому человек несвободен в своих поступках: вся его жизнь заранее предопределена, он не в силах ничего изменить в ней, но зато он и не несет никакой ответственности за свои действия. Следствием такой позиции выступает, как правило, нравственная пассивность, покорность обстоятельствам и зависимость от них: «Чему быть, того не миновать».

Другая, казалось бы, противоположная точка зрения – этический волюнтаризм – отрицает всякую необходимость и утверждает, что человек абсолютно свободен в своих моральных решениях и должен поступать лишь в соответствии с собственной волей. Такое понимание свободы приводит, в конечном счете, к полному отказу от нравственных норм, а это, в свою очередь, позволяет человеку утверждать произвол собственных действий как образец поведения.

Но свобода отнюдь не равнозначна произволу. В отличие от произвола свобода невозможна без ограничений. Более того, наличие этих ограничений – необходимое условие свободы каждого. Дело в том, что запреты обращены ко всем людям, и поэтому, ограничивая, они в то же время защищают нас от возможного произвола других, создают в обществе атмосферу реальной безопасности и обеспечивают право на спокойную жизнь каждому члену общества.

Поэтому рассматривать все общественные институты «как врагов свободы – значит отрицать единственное средство, с помощью которого можно обеспечить позитивную свободу деятельности». Только на первый взгляд может показаться, что отказ от моральных запретов и ограничений увеличивает свободу человека. Подобное «освобождение» на практике означало бы возврат к животному состоянию, при котором существует одно право – право сильного. Поэтому общество не может в любом случае настаивать на свободе. До тех пор, пока мы отрицаем такой смысл свободы, как свобода грешить, вредить, ошибаться, мы признаем, что временами свободу необходимо и ограничивать.

Как это ни парадоксально, оправдание произвола есть не что иное, как отрицание свободы, ибо человек в этом случае превращается в раба своих страстей и прихотей. Он попадает под власть случайных влияний, его цели не согласуются с окружающей его действительностью. В результате, как утверждал Спиноза, стихия захлестывает человека, отнимает у него волю, лишает его достоинства и смысла жизни.

Таким образом, и фаталистская, и волюнтаристская концепции в конечном счете отрицают нравственную свободу (фаталист, абсолютизирующий необходимость, становится ее рабом; волюнтарист, отрицающий роль необходимости, становится жертвой собственного произвола). Между этими двумя крайностями лежит рациональное зерно свободы.

Идея необходимости как внешней или внутренней обусловленности человеческой деятельности имела в философских учениях различные толкования: например, в древнеиндийской философии она выступает в виде кармы, в китайской – как дао – путь, по которому идет все сущее. В религиозной философии Фомы Аквинского это моральный закон – ориентация на христианские добродетели, воплощающие общечеловеческие ценности добра. Именно понимание необходимости как морального закона – над нами и внутри нас – кажется нам наиболее приемлемым.

Такому пониманию отвечает и категорический императив Канта. Одна из его формулировок – «Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда могла быть вместе с тем принципом всеобщего законодательства». Но этот принцип по сравнению с христианским моральным законом несет в себе больший элемент долженствования и принуждения. «Проигрывает» моральному закону и традиционное марксистское понимание необходимости, ибо оно указывает на непосредственную детерминированность морального поведения общественными отношениями и выступает, по сути, антитезой свободе.

Следование моральному закону – это менее всего исполнение внешних требований долга. Основная черта этого закона – его разумность, целесообразность. Он не создает моральных обязательств, а обращен к разуму субъекта, призывая человека обнаруживать эти обязательства в существующих ценностях. Этот закон не требует автоматического подчинения, он не лишает человека моральной независимости. Он лишь учит различать добро и зло. Поэтому это не закон-предписание, это – закон свободы, оставляющий человеку право по собственной воле выбрать Добро и следовать ему.

Предписывающими – запретительными («неубий», «не укради») или, наоборот, обязательными («чти отца и матерь своих») – являются лишь основные заповеди морального закона, причем большинство из них имеет негативную формулировку («не...»). Они исключают только то, что запрещено, оставляя все остальные пути свободными для нравственного творчества человека.

Такие пути свободной моральной инициативы, не попадающие в поле прямых запретов или долга, даются моральным законом человеку в гораздо большем, практически неограниченном количестве. Они-то и являются наиболее человечными и показательными в моральном отношении. Ведь предписывающие установки оставляют в стороне и не затрагивают таких важнейших аспектов человеческого бытия, как счастье, дружба, призвание, творчество.

Нельзя, например, обязать человека стремиться к счастью: желание счастья заключено внутри нас, независимо от каких-либо обязательств. Точно так же дружба возникает не из долженствования, а из естественного и свободного стремления к общению. Более того, попытки внедрения предписаний в эти сферах или заранее обречены на неудачу, или носят антигуманный характер. Вспомним хотя бы печальный опыт нашего детства, когда нам запрещали дружить «не с тем» и «не с той», а мы чувствовали себя глубоко несчастными и были вынуждены лгать, изворачиваться, притворяться. Или стремление сторонников коммунизма насильно «осчастливить» все человечество, вплоть до физического устранения противников такого счастья «как исторической необходимости».

Современная гуманистическая этика, как и христианский моральный закон, отдает предпочтение действиям, продиктованным свободным выбором, а не действиям, регулируемым предписаниями. При этом внутренняя свобода обеспечивается только стабильной ориентацией на подлинное добро, при которой возникает привычка отдавать ему предпочтение. В силу этого в человеке развивается добродетельность, делающая его выбор необременительным и доставляющим удовольствие.

Такая ориентация на подлинное добро становится тем реальнее, чем больше расширяются в обществе права и свободы личности, обеспечиваются гарантии ее основных жизненных прав и интересов, таких как право на безопасность, свободное проявление и развитие способностей, уважение достоинства и др. Однако это не означает, что в условиях отсутствия или слабой развитости таких гарантий не может или не должно быть свободной ориентации на добро; напротив, сами эти условия создаются человеком именно благодаря его ориентации на них.

Свободная творческая добродетель выше простого повиновения заповедям. Христианство учит, что человек добродетелен, когда он принимает Божественный моральный закон сознательно и с любовью. И трудно не согласиться с тем, что подлинный переход от морального закона к добродетели осуществляется именно благодаря желанию добра, а не под влиянием страха перед наказанием. Действительно свободен тот, кто отвергает зло не потому, что оно запрещено, а потому, что оно зло. Это так называемая качественная свобода, идея которой была разработана великим теологом Фомой Аквинским еще в XIII в. и сохранилась в современной католической философии. Почти одновременно, в XIV в. другим теологом, У. Оккамом, была высказана идея об индифферентной свободе, еще более усиливающая акцент на свободе выбора. Согласно первой концепции, свобода ориентирована на добро, а добродетель – динамическое качество, необходимое для достижения свободы; согласно второй, свобода есть индифферентный выбор между добром и злом, а добродетель лишь мешает абсолютной свободе выбора. Для первой нравственный закон – это необходимое условие развития свободы, для второй – это враг, с которым она находится в состоянии постоянного конфликта. По сути, спор между концепциями качественной и индифферентной свободы – это спор о детерминации свободы.

На наш взгляд, моральный закон является решающим фактором в создании духовного и психологического климата, в котором протекает свободная нравственная деятельность человека. Моральный закон – это призыв к сотворчеству и к самореализации человека, обеспечивающий ему возможность нравственного развития. Он не исключает, а предполагает свободу – такое поведение человека, которое зависит от его собственных действий, сознания, воли.

Что же представляет собой «механизм» свободы, как она осуществляется? Формой проявления свободы выступает выбор, который делает человек. В свою очередь, свободный выбор обеспечивается волей – духовной побудительной силой – и разумом. Поэтому выбор зависит от уровня познания и сознания личности, ибо решение принимается прежде всего разумом, подготавливающим почву для свободного выбора. Достоинство свободной личности заключено не только в осуществлении действия, но и в распознавании его цели и средства, осуществляемом разумом. Не случайно молитва Иоанна Кронштадтского гласит: «Господи! Дай мне терпение вынести то, что изменить невозможно; дай мне силы изменить то, что возможно; и дай мне мудрость, чтобы отличить первое от второго».

Свобода – это богатство многообразного и гибкого роста, изменение исходного состояния и характера в результате разумного выбора. Мы свободны в той мере, в какой действуем со знанием того, что собираемся делать. Подлинная свобода «интеллектуальна, она скрыта в тренированной силе мышления, в способности к «перевертыванию вещей», к размышляющему взгляду на деле.

Однако само «выбирание» реализуется все же информированной волей: она движет разумом, предписывая ему принятие определенных решений, а разум предоставляет воле соответствующие цели и средства выбора. Следовательно, выбор является вполне человеческим и свободным, когда к нему подключены все интеллектуальные и волевые способности личности. Он ограничен и несвободен, когда место разума занимают чувства страха или долга, вызванные внешним принуждением или произволом.

Среди множества конфликтов выбора, с которыми сталкивается человек, пожалуй, один из самых острых и коварных, особенно в детском и юном возрасте, это выбор между «можно» и «нельзя». Нарушение запрета, отказ от «нельзя» может привести к изменению судьбы, серьезно повлиять на будущее человека. Человек же, не принимающий запретов, не привыкший к ним, живущий по принципу «все дозволено», в конце концов, вступает в противоречие с устоявшимися основами жизни и становится или антисоциальным типом, или глубоко несчастным. Но с другой стороны, молчаливая покорность запретам лишает человека свободы и делает его конформистом. Еще более сложной проблемой является столкновение внутреннего «хочу» и внешнего «надо».

Героиня рассказа Чехова «Спать хочется», маленькая девочка, служащая нянькой при хозяйском ребенке, мучается единственным желанием: хоть раз выспаться. И настолько оно сильно и неодолимо, что она душит подушкой младенца и в наступившей тишине блаженно засыпает... Но проблема выбора между «хочу» и «надо» возникает не только в исключительных ситуациях. В повседневной жизни мы решаем эту проблему на каждом шагу: хочется пойти погулять, а надо сидеть на лекции, хочется смотреть ТВ, а надо готовиться к семинару и т.д.

В зависимости от того, с какой легкостью мы выбираем между «хочу» и «надо», можно судить о силе воли и степени внутренней свободы или несвободы. Причем степени эти могут быть разными: 1) моральные требования воспринимаются как внешнее принуждение – отсутствие свободы; 2) моральные требования осознаются как долг – внутреннее принуждение, также делающее человека несвободным; 3) моральные требования сливаются с внутренними потребностями личности – свободный выбор. Конечно, даже свободный выбор связан с самоограничением, но это не означает утраты свободы, а напротив, выступает показателем подлинной свободы воли, фактором самоутверждения личности.

Таким образом, нравственная свобода – это не просто выбор вариантов поведения, а превращение моральных требований во внутренние потребности, в убеждения человека. Свобода не является чем-то непреложно данным человеку. Это программа его саморазвития. Человек достигает свободы по мере того, как он осуществляет акты свободного выбора, воспринимая ценности, которые сам учится распознавать, иными словами, в той мере, в какой он способен сознательно принимать решения, учитывать последствия собственного поведения и управлять им. Итак, нравственная свобода проявляется в умении: 1) делать осознанный моральный выбор действий и поступков, 2) давать им нравственную оценку, 3) предвидеть их последствия, 4) осуществлять разумный контроль над своим поведением, чувствами, страстями, желаниями.

У каждого человека есть свобода выбора. Более того, вся его жизнь может быть представлена как цепь выборов, где каждый сделанный выбор погружает человека в новую ситуацию и влечет за собой необходимость нового выбора. Выбор начинается с самого детства и продолжается до последних минут человеческой жизни. Характер этого выбора определяется самим человеком, поэтому его действия могут расцениваться соответственно как добро и зло, и следовательно, рассматриваться под углом зрения его заслуги или вины – в первую очередь, перед самим собой. Поэтому вся наша жизнь и судьба есть результат нашего выбора – более или менее свободного. И благодарить или винить за них нам следует прежде всего самих себя.

Особое внимание проблеме выбора уделяется в этике экзистенциализма, который утверждает, что человек отличается от других природных существ именно способностью «выбирать самого себя», быть самим собой и, следовательно, нести ответственность перед собой за свой собственный выбор. Более того, «выбирая себя», человек тем самым «выбирает» и судьбу другого, а через него – и человечества. Так что выбор – не просто частное дело каждого. Критерием выбора выступает совесть, которая есть призыв к человеку выбирать себя подлинно, найти себя, быть самим собой. Быть свободным – значит не делать так, как «поступают и думают все». Отказаться от свободы – значит перестать быть самим собой, перестать быть личностью, стать «как все». Поэтому человек – если он человек – «обречен быть свободным» (Ж.-П. Сартр).

Вместе с тем свобода не столько факт, сколько возможность – подлинное завоевание человеческой личности. Она должна достигаться вопреки препятствиям и неблагоприятным обстоятельствам, с которыми мы сталкиваемся. Быть свободным – значит завоевать свободу. Едва ли можно сказать, что свобода существует, скорее, свободы мы добиваемся. В этом смысле свобода есть проявление человеческого достоинства, самой природы человека, того, что он собой являет и на что он способен, превозмогая препятствия, преграды и ограничения.

Препятствия существуют в виде «позитивных аффектов» и «коверкающих страстей» (страх, ужас, слабость, старость, смерть). Подлинная свобода – в «завоеванных страстях», противостоящих им. «Уставшие», «робкие», пессимисты не могут завоевать свободу для себя (хотя каждый из нас несет в себе как оптимистическое, созидательное, так и пессимистическое начало). Только верящие в жизнь, ее непреходящую ценность, несущие в себе независимость и любовь способны добиться ее.

И тогда оказывается, что быть свободным гораздо труднее, чем отказаться от свободы: ведь экзистенциалистское понимание свободы требует все время идти против течения, восставать против общепринятых норм, быть «чужим среди своих». Не каждому по плечу это «тяжкое бремя свободы», которое должен нести человек. Только отдельные личности, несмотря на соглашательство большинства и сопротивление официальных структур, реализуют свое право на свободу в моральном творчестве, инакомыслии или диссидентстве.

Такого человека не остановят устаревшие догмы господствующей морали, он не будет считаться с тем, «что скажет княгиня Марья Алексеевна». Он сможет бросить вызов благополучному и добропорядочному общественному мнению, хотя и знает, чем это может грозить ему. Как близки в этом, казалось бы, столь отличающиеся друг от друга Чацкий из «Горя от ума» Грибоедова и Холден Колфилд из повести Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Как трогательны и беспомощны в своей попытке установить «новую религию любви» хиппи 1960-х годов. Жаль только, что бунт этих людей, как правило, оказывается неоцененным, а сам «бунтующий человек» (А. Камю) часто бывает обречен на неудачу и трагическую судьбу.

Поэтому-то свобода, объявленная «естественным», то есть неотъемлемым правом человека, несмотря на свою желанность – за нее шли на смерть, оценивая ее дороже жизни, – зачастую отпугивает нас.

Причины и механизм отказа от свободы раскрываются в книге Э. Фромма «Бегство от свободы», написанной еще в 1941 году, но остающейся актуальной и сегодня. Фромм считал, что свобода – «эта величайшая тайна богов и людей», – действительно не до конца «освоена» человеком. По Фромму, свобода имеет два аспекта: негативный и позитивный.

Негативная свобода – это «свобода от»: свобода как отсутствие зависимости от сил природы, общественных и моральных догм и установок. Это свобода, отрицающая зависимость, и ее-то человек и считает подлинной свободой, за которую надо бороться и к которой следует стремиться. Но, достигнув такой свободы, он оказывается, по сути, предоставленным самому себе. Такая свобода приносит человеку независимость и в то же время изолирует его, пробуждает в нем чувство одиночества, бессилия и тревоги. И человек вновь оказывается перед выбором: либо избавиться от этой свободы с помощью новой зависимости, нового подчинения, либо дорасти до позитивной свободы – «свободы для», дающей возможность полной реализации интеллектуальных и эмоцирнальных способностей, более того, требующей от личности этой реализации, свободы, основанной на неповторимости и индивидуальности каждого человека.

Таким образом, считает Фромм, перед современным человеком, обретшим свободу (в «старом», негативном смысле) и, как следствие, одиночество, открываются два пути. Первый – дальнейшее движение к «новой», позитивной свободе, основными способами достижения которой Фромм считает любовь и творчество и к которой не каждый человек готов. Второй путь – «бегство» от этой подлинной свободы, которое имеет определенные психологические корни в самой природе человека и осуществляется в разных формах. В условиях тоталитарного общества – а) в виде авторитаризма, проявляющегося как в стремлении к подчинению, так и к власти (садомазохистский комплекс); б) в виде разрушительности, деструктивности, направленной на себя или вовне, которую Фромм оценивает как «результат непрожитой жизни». В демократическом обществе формой «бегства от свободы» обычно является конформизм – полное усвоение личностью общепринятых шаблонов и стереотипов поведения, в результате чего человек становится «как все», исчезает различие между собственным «я» и окружающим миром, но вместе с тем – и страх перед одиночеством и бессилием, появляется чувство «причастности». Однако за все это приходится платить утратой собственной личности и свободы.

Правда, здесь возникает ряд вопросов. Например, если человек делает свободный (осознанный, добровольный, желательный для себя) выбор, всегда ли он получает свободу? Так, немецкий народ в 1930-е годы добровольно и с энтузиазмом выбрал национал-социализм и, следовательно, Гитлера. Очевидно, что свобода выбора не всегда означает выбор свободы.

Другой вопрос: почему конформизм, с точки зрения гуманистической этики, является бегством от свободы, если человек считает приспособление и принятие господствующей системы ценностей наиболее приемлемым и естественным и выбирает этот путь для себя?

К отрицательным чертам конформизма принято относить следующие:

  • беспрекословное следование человека нормам и правилам большинства приводит к потере способности принимать самостоятельные решения и самостоятельно ориентироваться в новых и непривычных условиях;
  • конформизм часто служит нравственно-психологическим фундаментом тоталитарных сект и тоталитарных государств;
  • конформизм создает условия и предпосылки для осуществления массовых убийств и геноцида, так как индивидуальные участники таких акций часто не в состоянии подвергнуть сомнению их целесообразность или соответствие общечеловеческим моральным принципам;
  • конформизм часто превращается в питательную среду для всякого рода предрассудков и предубеждений против меньшинств;
  • конформизм значительно уменьшает способность человека сделать весомый вклад в культуру или науку так как убивает в нём способность оригинально и творчески мыслить.

Стоит отметить, что в рамках конформизма существует некоторая вариабельность выборов, которые человек может осуществить в соответствии со своими способностями и интересами. Поэтому отношение к конформизму как негативному явлению в обществе не особенно и распространено.

По нашему мнению, конформизм в условиях явного общественного застоя, бюрократического засилья существенно замедляет развитие общества. И людей надо непрестанно тормошить, чтобы они об этом знали и думали. Однако при тоталитарном режиме конформизм может рассматриваться как единственно возможный способ для народа выживать ради более светлой жизни следующих поколений и сохранения своей культуры. Женщины, старики и дети, кормящие их мужчины должны любой ценой выжить ради продолжения цивилизации. И только единицы жертвуют собой, борясь с ненавистным режимом. Так всегда было – так и будет всегда.

На основе книги Э. Фромма «Бегство от свободы» нами написана статья «Свобода как бремя». Чтобы лучше понять суть конформизма, можно прочитать нашу статью «Конформизм». Обе эти статьи по сути посвящены проблеме осознания человеком свое индивидуальности и выбора плоскости ее приложения. Тема эта для обсуждения крайне трудна и не может закрываться однозначными выводами и рекомендациями – каждый человек должен сам искать и выбирать для себя «правильные» ответы.


Моральная ответственность личности


С проблемой свободы тесно связан вопрос о нравственной ответственности, которая проявляется как обратная сторона свободно принятого решения, как естественное следствие свободы выбора. Быть свободным, самостоятельным – значит быть ответственным. Более того, свобода и ответственность находятся в прямой зависимости: чем шире свобода, тем больше ответственность. Эта связь и дала основание философам называть свободу не благом, а трудной участью человека.

В некоторых этических концепциях связь между свободой и ответственностью разрывается. Так, фрейдизм отрицает ответственность человека на том основании, что все его поступки носят, в основном, бессознательный характер. Экзистенциализм утверждает, что личность ответственна только перед самой собой, перед своей сущностью.

Зачастую и в нашем сознании эти понятия разделены: свобода относится нами к области прав личности, и без нее невозможно счастье, а ответственность воспринимается как одна из нелегких и малоприятных обязанностей. Нередко люди смешивают стремление к независимости с желанием избежать ответственности, а совершенный поступок оправдывают, объявляя его своим личным делом, которое никого не касается.

Может быть, противоречие между свободой и ответственностью не будет таким острым, если иметь в виду, что существуют разные виды и разная мера ответственности. Виды ответственности определяются, на наш взгляд, тем, перед кем (чем) и за что человек несет ответственность. В этом смысле можно выделить:

  • ответственность человека перед самим собой: я делаю выбор и в конечном итоге «выбираю себя», свою жизнь, свою судьбу и поэтому несу за нее ответственность; этот вид ответственности проявляется в наших сомнениях, чувстве вины, страха и пр.;
  • ответственность человека за свои конкретные действия и поступки перед другими людьми, особенно если затрагиваются их интересы; здесь моральная ответственность (угрызения совести, боязнь общественного мнения) зачастую совпадает с правовой и административной ответственностью;
  • ответственность человека перед миром и человечеством, проявляющаяся, пользуясь терминологией экзистенциализма, как забота о мире, вызванная тревогой о нем. Это наиболее сложный и трудно идентифицируемый вид ответственности, выражаемый обычно формулой «Я отвечаю за все». Здесь не может быть ни административной, ни правовой ответственности, более того, эта ответственность может отрицаться и не осознаваться человеком.

Из этих трех видов ответственности наиболее распространенным и общепринятым является второй – он конкретнее, понятнее и привычнее. Попытки внушить человеку ответственность первого и третьего вида, как правило, вызывают негативную реакцию.

Инстинкт самосохранения заставляет человека в первом случае стремиться всю ответственность за свои ошибки и неудачную жизнь возлагать на судьбу, обстоятельства, родных, близких и т.д. Ответственность третьего вида отпугивает своей глобальностью. Она требует особой самовключенности человека в систему естественных и социальных связей, их осознания, именно она является характеристикой нравственного состояния, «лика» человеческого сообщества. Это не ответственность-долженствование, а ответственность-готовность. Порождается она многообразными и множественными связями личности и общества, преемственностью поколений. «Мы, живущие сегодня, образуем человечество, вышедшее из прошлого... Блага цивилизации, которые мы больше всего ценим, не наши. Они – плоды труда и страданий непрерывной человеческой общности, к которой причастны и мы. Наша ответственность – ответственность за сохранение и передачу, чистоту и распространение ценностей, унаследованных нами» (Дж. Дьюи). Чаще всего эта ответственность носит опосредованный характер. Например, ответственность педагога перед обществом за состояние экономики или окружающей среды обусловлена, грубо говоря, тем, что он (или его коллеги) плохо научили и воспитали будущих политиков, экономистов, инженеров.

Ответственность второго вида определяется тем, что человек, живущий среди людей, своими действиями всегда как-то влияет на окружающих. Мы должны учитывать это, а значит, и нести ответственность за каждый свой поступок, затрагивающий интересы других людей. Диапазон и мера ответственности здесь чрезвычайно широки – от так называемой «трамвайной этики» до отношений в любви. Примеров тому множество.

Так, безответственное решение, принятое инженером на производстве, может обернуться катастрофой для предприятия, материальными убытками для рабочих, неприятностями для людей, связанных с ним. Безответственное отношение к любви, случайная, ни к чему не обязывающая связь может искалечить судьбу другого человека, привести к появлению на свет третьего, ни в чем не повинного человечка, оставить в душе на всю жизнь чувство горечи и разочарования.

Поэтому быть ответственным – значит думать о других, о последствиях своих действий – не будут ли они в ущерб другому. Основанием здесь выступает «золотое правило» нравственности.

Мера моральной ответственности у разных людей в различных ситуациях неодинакова. Зависит мера ответственности прежде всего от самостоятельности совершаемого действия. Однако наличие принуждения не снимает ответственности с человека. И если он совершает подлый, низкий поступок под принуждением, то все равно должен нести моральную ответственность: действительно порядочный, честный человек никогда не пойдет на подлость и предательство.

Поэтому сфера моральной ответственности не совпадает со сферой личной безопасности – даже угроза смерти не может, например, оправдать предательство, совершенное ради спасения собственной жизни. В военных повестях В. Быкова (например, «Сотников») анализируется механизм предательства и моральная расплата за него: презрение, осуждение, моральная изоляция, нравственное падение.

Мера ответственности зависит также от значимости совершаемого деяния для судеб других людей. Так, в экстремальной ситуации, когда нужно немедленно принять решение, от которого может зависеть жизнь людей, мера ответственности намного выше, чем в обычное время.

Мера ответственности определяется и масштабами принимаемых решений: она может быть различной в зависимости от того, идет ли речь о судьбе отдельного предприятия или о судьбе государства (например, принятие решения о ведении военных действий).
Наконец, она определяется влиятельностью, авторитетом, общественным положением или должностью личности, принимающей решения: ответственность президента страны намного выше, чем ответственность трамвайного диспетчера.

Вместе с тем моральная ответственность – не придаток к должности или служебному положению. Каким бы ответственным ни было дело, порученное человеку, оно не способно автоматически наделить его чувством ответственности, ибо это особое качество личности, у одних людей развитое, у других находящееся в зачаточном состоянии.

«Быть человеком – это значит ощущать свою ответственность», – писал А. де Сент-Экзюпери. Неравнодушие, сопричастность жизни общества, страны, всего мира, тревога и забота о том, что было, есть и будет на Земле, – вот что порождает чувство ответственности и осознание самого себя в мире.


Экономическая теория и свобода


Современная экономическая наука объявляет своим предметом поведение, движимое сопоставлением целей и средств. Основываясь на теории рационального выбора, она претендует на объяснение не только экономического, но и всякого человеческого поведения.

В экономическом предметном поле в принципе можно обнаружить два подхода к феномену свободы – назовем их узким и широким. В узком смысле предметом исследования являются только экономические свободы, т.е. права человека на свободное распоряжение своим богатством, доходом, временем и усилиями. Признавая наличие более или менее сильной взаимосвязи экономической свободы с другими видами свобод (политической, интеллектуальной и др.), сторонники «узкого» подхода придают экономической свободе самостоятельное и/или главное значение в системе индивидуальных свобод. Так или иначе, в этом случае экономическая свобода может служить средством достижения других важных целей индивида, то есть иметь инструментальное значение, а может выступать самостоятельной ценностью.

Ограничителями индивидуальной экономической свободы являются, во-первых, ограничения, общие для разных общественных систем – доход, богатство, капитал (как физический, так и человеческий), и, во-вторых, специфические виды ограничений, свойственных социалистической экономике – бюрократические препоны и синдром хронического дефицита. То обстоятельство, что индивид, несмотря на четко оформившийся (осознанный) спрос и наличие денег, зачастую не может достать желаемый товар, выступает не меньшим препятствием в реализации его целей, чем ограниченность его бюджета.

Так хронический дефицит воздействует на экономическую свободу индивида. Индивиду небезразлично наличие даже тех товаров, которые он не выбирает непосредственно в данный момент. Ситуация, в которой выбирается товар С, в то время как оба – С и D – имеются в наличии, не эквивалентна ситуации, в которой выбирается С только потому, что это единственная возможность. В последнем случае человек лишается элементарного права свободного выбора; он теряет нечто, представляющее ценность, хотя и не несет потерь в «благосостоянии» или «полезности», поскольку С так или иначе оказывается предпочтительнее D. Возрастание экономической свободы по мере увеличения возможностей выбора происходит не только в сфере потребления товаров и услуг, а касается и других сфер: собственности и предпринимательства, выбора профессии и места работы, семейных сбережений и инвестирования.

Что касается экономического подхода в широком смысле, то, опираясь на теорию рационального выбора, максимизации или оптимизации полезности, он претендует на объяснение не только экономического, но и всякого человеческого поведения. В этом случае человеческое существование характеризуют следующими фундаментальными положениями: 1) человек стремится к различным целям; 2) время и средства, находящиеся в его распоряжении, ограничены; 3) они могут быть направлены на достижение альтернативных целей; 4) в каждый момент времени разные цели обладают различной важностью. Причем каждое из этих условий в отдельности не представляет интереса для экономиста, но когда все они присутствуют одновременно, поведение, с его точки зрения, неизбежно принимает форму выбора и становится предметом экономической науки.

Сердцевину экономического подхода, по Г.Беккеру, образуют три предположения, связываемые воедино и проводимые твердо и неуклонно: о максимизирующем поведении, рыночном равновесии и стабильности предпочтений. Общепризнанно, что экономический подход предполагает максимизирующее поведение в более явной форме и в более широком диапазоне, чем другие подходы, так что речь может идти о максимизации функции полезности и богатства все равно кем – семьей, фирмой, профсоюзом или правительственными учреждениями. Когда явно выгодные возможности упускаются фирмой, рабочим или домашним хозяйством, экономический подход не ищет убежища в предположениях об их иррациональности, довольстве уже имеющимся богатством или удобных сдвигах ad hoc в системе ценностей (то есть в предпочтениях). Напротив, он постулирует существование издержек, денежных или психологических, возникающих при попытках воспользоваться этими благоприятными возможностями, — издержек, которые сводят на нет предполагаемые выгоды и которые не так-то легко «увидеть» сторонним наблюдателям.

Экономический подход не предполагает, что все участники на каждом рынке обладают полной информацией. Однако неполнота информации не смешивается с иррациональностью или непоследовательностью поведения: отказ от получения более полной информации вполне может быть рациональным и порождаться нежеланием нести дополнительные издержки, не покрываемые приростом полезности. Кроме того, экономический подход не требует, чтобы индивиды непременно осознавали свое стремление к максимизации или чтобы они могли внятно объяснить причины устойчивых стереотипов в своем поведении. Более того, этот подход не разграничивает решения важные и малозначащие (вопросы жизни и смерти, с одной стороны, и выбор сорта кофе, с другой), решения эмоционально нагруженные и эмоционально нейтральные (выбор супруга или красок в магазине), а также решения людей с неодинаковым достатком или уровнем образования.

Итак, заключает другой сторонник неоклассической методологии экономических исследований К.Бруннер, «максимизирующий человек признает, что все ресурсы, включая его собственное время, ограничены. Каковы бы ни были эти ресурсы, человек стремится обеспечить себе наилучшее положение при тех ограничениях, с которыми он сталкивается. … В сущности, модель подчеркивает, что индивиды являются рациональными существами. Рациональность, пожалуй, является более важным компонентом гипотезы, нежели максимизирующее поведение. Рациональное поведение направлено на достижение некоторой цели, выраженной функцией полезности. … Ограниченные вычислительные способности компьютеров и человеческого мозга, издержки сбора и анализа информации, а зачастую и широко распространенная неопределенность не позволяют выразить рациональное поведение в терминах максимизации…».

В ходе многочисленных дискуссий вокруг модели «рационального максимизатора» часть исследователей склонились к концепции «ограниченной рациональности», разработанной Г.Саймоном. Отказавшись от предпосылки полноты информации, доступной экономическим субъектам (в том числе и из-за такого ограниченного ресурса, как их внимание), он заменил максимизацию полезности достижением удовлетворительного результата. Г.Саймон показывает, что предпосылка рациональности – неотъемлемая часть почти всех общественных наук, а «экспортный товар», который предлагает им экономическая теория,  это не сама по себе идея рациональности, а особая форма рациональности — рациональность человека, максимизирующего полезность и преуспевающего в этом. «Его рациональность простирается так далеко, что распространяется и на спальню: как полагает Гэри Беккер, он будет ночью читать в постели только при условии, если ценность чтения (с его точки зрения) превышает ценность недосыпания его жены».

Г.Саймон подвергает сомнению потребность в таком «товаре» других наук и обосновывает предпосылку ограниченной рациональности. Это – полусильная форма рациональности, которая предполагает, что экономические субъекты «стремятся действовать рационально, но в действительности обладают этой способностью лишь в ограниченной степени». Иными словами, и у Г.Саймона человек ведет себя вполне рационально, но чаще всего останавливает поиски на каком-то приемлемом для него варианте, не доходя до оптимального. В мире, характеризующемся высокой степенью неопределенности и постоянным усложнением мыслительных процессов, как полагает Г. Саймон, следует принимать в расчет не только рациональность выбора (т.е. степень адекватности выбранных решений), но и рациональность процедур принятия решений (т.е. их эффективность в пределах человеческих когнитивных возможностей и ограничений).

Вопреки распространенному мнению, принятие гипотезы ограниченной рациональности скорее расширяет, чем сужает круг проблем, к которым с пользой может быть применен экономический образ мышления. Коль скоро это так, какие же новые перспективы анализа феномена свободы открывает экономический подход вообще, независимо от того, основывается ли он на сильной форме рациональности, какой является максимизация, или на менее сильной форме, какой является ограниченная рациональность?

Прежде всего, следует признать, что, по сравнению с философским, экономический подход позволяет «заземлить» проблему свободы и проникнуть в механизмы реализации свободы конкретным социальным субъектом, имеющим определенные жизненные ценности, цели и возможности их достижения в данных условиях и обстоятельствах. Однако констатация того, что поведение социального субъекта в каждый момент времени определяется максимизацией полезности или стремлением к достижению удовлетворительного результата, мало продвигает нас в понимании сущности вопроса о феномене свободы в условиях общественных перемен. Фактически мы должны признать, что в нашем случае познавательные возможности экономического подхода в его широкой версии, еще меньше, чем в узкой. А предсказательные возможности вообще близки к нулю.

В самом деле, какое новое знание о динамике территориальной или, скажем, потребительской свободы может дать обращение к методологии неоклассического экономического анализа, если нам, например, известно, что наш индивид, проживающий в селе, раньше регулярно ездил в город или райцентр, а теперь отказался от этих поездок из-за того, что у него нет денег? Или что по той же причине другой индивид, проживающий в городе, перешел на более скудный набор потребительских благ? Следуя той или иной версии теории рационального выбора, мы можем только сказать, что оба наших индивида в данных условиях поступают наилучшим (или приемлемым, удовлетворительным) для себя образом в рамках доступных им альтернатив. Они сопоставили возможные приобретения от поездок или от улучшения питания с теми дополнительными затратами и усилиями, которые необходимо для этого приложить, и по собственной воле решили: игра не стоит свеч. Лучше уж отказаться от части своих потребностей, чем прилагать дополнительные усилия для их удовлетворения.

По существу, проблеме свободы здесь не остается места, ибо неявно предполагается, что социальный субъект в каждый момент времени уже реализует (реализовал) максимальную (или близкую к ней) степень свободы, которая только доступна ему в данных условиях и при данных ресурсах. Ведь если индивид поступил так, а не иначе, то это решение наилучшим образом соответствует его интересам; он сам сопоставил приобретения с издержками и сделал приемлемый для себя выбор. Потребность в изучении изменений в пространстве доступных ему альтернатив отпадает как бы сама собой.

Зависимость тех или иных элементов индивидуального выбора (целей, возможностей) от интересов других индивидов (социальных групп, государства), а следовательно, и ограничения, накладываемые на одних другими, – вне поля зрения приверженцев экономического подхода в его широкой версии. Но дело не только в недостатках методологии, ориентированной на изучение изолированного индивида. У разных социальных групп – разные жизненные цели и возможности, разные затраты на достижение примерно одинаковых целей и разные шансы стать более свободными в ходе реформ. В условиях ограниченных ресурсов они вынуждены отказываться от разных по значимости жизненных целей. Эти аспекты социальной жизни также не принимаются экономическим подходом во внимание.

По-видимому, этот подход обладает большей объясняющей силой по отношению к поведению, ведущему к приросту полезности (свободы), чем применительно к случаям вынужденного сохранения статус-кво или ухудшения позиций на оси свободы. В принципе, он применим и там, и там, ибо все можно объяснить выбором, основанным на сопоставлении затрат и результатов, максимизацией полезности или поиском приемлемого варианта. Но если экономисты могут найти такое объяснение исчерпывающим и достаточным для того, чтобы включиться в увлекательную игру со строгими зависимостями между спросом, предложением и ценами и новым возвращением к индивиду (максимизатору или ограниченному рационализатору), то для представителей других наук это только отправной пункт, остаться на котором значило бы ничего не понять в сущности и закономерностях изучаемых социальных феноменов.

Несмотря на «могущественность» экономического подхода в его широкой версии, максимум, на который он может рассчитывать в нашем случае, – это стать полезной познавательной предпосылкой, исходной установкой, способной сыграть важную роль в осмыслении как внутренних аспектов свободы разных групп в условиях реформ (эмоциональных и смысловых образов, траектории и др.), так и внешних ограничителей свободы, особенно тех, которые определяются интересами более сильных социальных групп. Поэтому, вооружившись главным положением неоклассической экономической теории (человек всегда стремится максимизировать поведение, сопоставляя цели со средствами их достижения, приобретения – с потерями) как исходной посылкой, мы будем двигаться дальше, чтобы глубже познать внутренние и внешние аспекты трансформации свободы в меняющемся обществе.


Психология свободы


Пытаясь познать человеческую природу, психология также не могла обойти вопроса о свободе: прямо или косвенно он присутствует в большинстве психологических концепций. За редким исключением, все они основное внимание уделяют внутреннему аспекту свободы: Что такое свобода в смысле человеческого переживания? Верно ли, что стремление к свободе органически присуще природе человека? Не существует ли – кроме врожденного стремления к свободе – и инстинктивной тяги к подчинению? Если нет, то как объяснить ту притягательность, которую имеет сегодня для многих подчинение вождю? Всегда ли подчинение возникает по отношению к явной внешней власти или возможно подчинение интериоризованным авторитетам, таким, как долг и совесть, либо анонимным авторитетам вроде общественного мнения? Не является ли подчинение источником некоего скрытого удовлетворения; а если так, то в чем состоит его сущность? В центре внимания психологов – динамические факторы в психике человека, которые побуждают его добровольно отказаться от свободы или, напротив, превращают последнюю в заветную цель.

Изучая особенности переживания человеком чувства свободы-несвободы, ограничений его жизненной силы, сторонники психологического подхода пытаются изучать взаимодействие людей между собой в различных социальных и психологических процессах: воспитании, обучении, творчестве, самоактуализации, манипуляции и др., – на разных этапах жизненного пути индивида и областях его деятельности. Однако ни к каким интересным выводам, заслуживающих внимания, так и не смогли прийти. Так, небезызвестная Е.И. Кузьмина, автор произведения под названием «Психология свободы» (и аналогичных произведений на эту тему), по-видимому,  больше озадачена не получением объективных результатов, а сохранением своего авторского права на данные ею весьма сомнительные определения свободы. Вот как теперь изъясняются российские научные работники в переписке с публикой. «Вы в своей статье о свободе на Вашем сайте "Бэкмология" используете моё определение свободы как осознания, переживания и изменения границ пространства возможностей. Это плагиат! Данное определение взято вами из моей книги! Убедительная просьба: уберите мое определение свободы его из вашего текста! Чужое - не брать!!!» (приводится текст Е.И. Кузьминой из переписки с коллективом Бэкмологии). Такова, по-видимому, истинная «психология свободы» по-русски.

Движущие силы общественных изменений, включая революции, приверженцы психологии нередко ищут не в социальной организации общества, а в психологическом состоянии людей, их настроении.

Диапазон понимания степени внутренней свободы, которой обладают люди в выборе направления своих мыслей и в осуществлении контроля над своим поведением и средой, в психологии, как и в философии, очень широк: от отрицания какой бы то ни было свободы выбора до наделения людей полной свободой, от объявления стремления людей к свободе врожденным до обоснования бегства от нее.

Так, одни концепции и подходы ориентированы строго детерминистски, и хотя они существенно различаются в объяснении факторов, определяющих поведение человека, их объединяет то, что все они в принципе исключают саму возможность свободного выбора. Например, в психодинамической теории личности З. Фрейда поведение человека контролируется неосознаваемыми психологическими конфликтами и силами, сути которых человек никогда не сможет полностью узнать. Как известно, Фрейд утверждал, что все проявления человеческой активности (будь то мышление, восприятие, чувства, память или стремления и действия) определяются мощными инстинктивными силами, в особенности сексуальным и агрессивным инстинктами. Люди ведут себя так или иначе потому, что их побуждает к этому бессознательное напряжение, и их действия служат цели уменьшения этого напряжения. Инстинкты как таковые являются конечной причиной любой активности. Ясно, что в столь жестко биологически детерминированном подходе не остается места для таких феноменов как свобода выбора, ответственность, самоопределение. В лучшем случае речь может идти лишь об иллюзии свободы, главенствующей над отдельными людьми или над всем человечеством.

В отличие от З.Фрейда, другой непоколебимый детерминист Б.Ф.Скиннер искал детерминанты поведения не внутри человека, а вне его: «Переменные, функцией которых является поведение человека, лежат в окружении». Как радикальный бихевиорист он категорически отвергал идею о внутренних факторах (неосознанных импульсах, архетипах, чертах личности), которые определяют поведение человека. В своей теории оперантного научения Б.Ф. Скиннер утверждал, что поведение детерминировано, предсказуемо и контролируется окружением и наилучшим образом постигается в терминах реакций на окружение. Он полагал, что личность представляет собой не что иное, как определенные формы поведения, приобретенные посредством оперантного научения. Суть такого научения состоит в том, что подкрепленное поведение стремится повториться, а поведение неподкрепленное или наказуемое имеет тенденцию не повторяться или подавляться. Таким образом, по Скиннеру, наше поведение есть продукт предшествующих внешних подкреплений, и все люди, послушно и пассивно адаптируясь к тому, что диктует окружающая среда, абсолютно зависимы от их прошлого опыта научения. Так что, получается, никто не имеет свободы выбора собственного поведения.

На противоположном полюсе находится группа ученых, которых, напротив, отличает сильная приверженность положению свободы. Так, А.Адлер, которого в современной теории психологии считают первым социальным психологом, хотя и признавал значимость социальных детерминант личности, в то же время настаивал на том, что люди обладают способностью творить свою судьбу и преодолевать как свои примитивные побуждения, так и неконтролируемую среду в борьбе за более удовлетворительную жизнь. Он признавал, что на формирование личности влияет и наследственность, и окружающая среда, но в то же время считал, что люди – это нечто большее, чем только продукт действия этих двух влияний. По Адлеру, люди обладают творческой силой, которая дает им возможность формировать цели, принимать решения и выстраивать различные жизненные планы, сопоставимые с целями и ценностями. Эта творческая сила влияет на каждую грань человеческого опыта (восприятие, память, фантазии, сны, мечты) и делает человека свободным (самоопределяющимся) индивидуумом, архитектором своей собственной жизни. Иными словами, в индивидуальной теории личности А.Адлера имеет значение не то, чем человек наделен от рождения (конституция) или с чем он сталкивается в жизни (окружение), а то, как он сам распоряжается тем и другим.

Идеи А.Адлера оказали влияние на взгляды представителей гуманистической психологии, которые также исходили из того, что люди – разумные и активные творцы своей собственной жизни, сама сущность человека постоянно движет его в направлении личного роста, творчества, самодостаточности, если только чрезвычайно сильные обстоятельства окружения не мешают этому. Так, стоявший у истоков гуманистической психологии А.Маслоу полагал, что поведение человека регулируется иерархией потребностей. Первую ступень его пирамиды образуют самые основные, сильные и неотложные из всех потребностей – потребности физического выживания, а самую верхнюю ступень – потребности самоактуализации, которые, по Маслоу, выступают на первый план, как правило, тогда, когда все остальные потребности удовлетворены в достаточной мере. Чем выше человек поднялся по лестнице потребностей, тем он свободнее от влияния Д-мотивов (дефицитные мотивы, которые заключают в себе чуть больше, чем низкоуровневые потребности – физического выживания, безопасности, – и которые являются стойкими детерминантами поведения). В этом случае у человека больше возможностей развивать свою собственную индивидуальность, он может функционировать на уровне метапотребностей, то есть реализовать врожденное побуждение актуализировать свой потенциал. Иными словами, чем выше человеку удается подняться в иерархии потребностей, тем он становится свободнее.

Наконец, сильная приверженность свободе отличает и наиболее известного представителя феноменологической психологии К. Роджерса. Он также считает, что люди свободны в решении, какой должная быть их жизнь (в контексте врожденных способностей и ограничений), т.е. играют активную роль в формировании своей жизни. Клинический опыт убедил его, что в трудных жизненных ситуациях, люди, в конечном счете, сами принимают решения и сделанный ими выбор определяет направление дальнейшего развития личности даже в большей степени, чем признает экзистенциальная философия. В теории К. Роджерса свобода рассматривается как составная часть тенденции актуализации. Этот некий объединяющий мотив («один центральный источник энергии в организме»), вдохновляющий и регулирующий все поведение человека, представляет собой «свойственную организму тенденцию развивать свои способности, чтобы сохранять и развивать личность». Тенденция актуализации берет начало в физиологических процессах организма и ответственна за то, чтобы организм всегда стремился к какой-нибудь цели, будь то начинание, исследование, перемены в окружении, игра или творчество. Она движет человека в направлении повышенной автономии и самодостаточности.

В противовес Скиннеру и современному бихевиоризму, К.Роджерс полагал, что на основе изучения только объективных условий окружающей среды нельзя адекватно объяснить действия человека. В феноменологической психологии поведение человека регулируется его уникальным восприятием окружения: каждый из нас реагирует на события в соответствии с тем, как мы субъективно их воспринимаем. И никто с полным основанием не может утверждать, что его чувство реальности лучше или правильнее, чем у кого-то еще. По Роджерсу, поведение человека чаще всего согласуется с его Я-концепцией (которая включает наше восприятие того, какие мы есть, какими, как мы полагаем, мы должны и хотели бы быть). Переживания, находящиеся в соответствии с Я-концепцией человека могут осознаваться и точно восприниматься, а переживания, находящиеся в конфликте с его «Я», образуя угрозу Я-концепции, не допускаются к осознанию и точному восприятию.

Между двумя «крайними» группами теорий находится большое число теорий с промежуточной или умеренной позицией относительно вопроса о свободе. Яркий пример – социально-когнитивная теория А.Бандуры, в основе которой лежит концепция взаимного детерминизма, т.е. двусторонней и непрерывной связи между а) открытым поведением, б) окружением (поощрением, наказанием), в) личностными факторами (ожиданиями, самовосприятием и др.). Люди воздействуют на окружение в той же мере, в какой окружение воздействует на них. Вследствие этого индивиды не являются ни беспомощными объектами, всецело контролируемыми окружением, ни совершенно свободными существами, которые могут делать все, что им вздумается. Они обладают способностью саморегуляции, т.е. могут контролировать свои чувства, мысли и действия с помощью ожидаемых результатов, но они могут делать это лишь до некоторой степени.

Так или иначе, с точки зрения обрисованного проблемного поля этот богатый спектр психологических концепций объединяют, по крайней мере, две основные заслуги. Во-первых, они акцентировали значимость внутренних аспектов свободы. А во-вторых, они придали проблеме свободы эмпирический статус. Как то, так и другое в нестабильном, кардинально меняющемся обществе представляется особо важным. Кроме того, каждая теория, сосредоточившись на изучении одного или нескольких факторов или ограничителей индивидуальной свободы, даже если она и абсолютизировала силу их влияния, тем не менее, в конечном счете, приумножила накопленное знание о столь многогранном и сложном феномене, каким является свобода.

Так, З.Фрейд явно преувеличивал значение бессознательных процессов в поведении человека, но он первым обратил на них внимание психологов, придав концепции бессознательной жизни эмпирический статус. К настоящему времени в психологии накоплено богатое знание о роли и механизмах влияния неосознаваемых процессов на поведение человека, и перед современными психологами человек, как правило, уже не предстает исключительно рациональным, впрочем, как и исключительно иррациональным. Сильная приверженность положению свободы, впервые особенно ярко проявившаяся у А.Адлера, и ее полное отсутствие у Б.Ф. Скиннера, надо полагать, оказали воздействие на формирование более сбалансированной позиции на соотношение психических, экономических и идеологических факторов индивидуальной свободы. Особо отчетливо она сформулирована Э.Фроммом: «Я все время подчеркивал психологический аспект свободы, но неоднократно напоминал, что психологические проблемы не могут быть отделены от материальной основы человеческого бытия: экономической, социальной и политической структуры общества». Но, “несмотря на взаимозависимость экономических, психологических и идеологических факторов, каждый из них обладает и некоторой самостоятельностью. Особенно это касается экономического развития… Что касается психологических сил, мы показали, что это верно и для них: они определяются внешними условиями жизни, но имеют и свою собственную динамику, то есть они являются проявлением человеческих потребностей, которые могут быть как-то видоизменены, но уничтожены быть не могут». Так что идеи или доктрины могут стать активной силой истории лишь в том случае, если они отвечают психологии людей, которым эти идеи адресованы, настоятельным психологическим потребностям определенных социальных групп.

Важная отличительная особенность и уникальная заслуга психологии свободы видится еще и в том, что свои теоретические достижения она постоянно пытается использовать на практике – для решения (ослабления) личных проблем или для объяснения (защиты от) нежелательных повседневных взаимовлияний одних людей на других. В этой связи, прежде всего, хотелось бы упомянуть о детальном обследовании отдельных людей с помощью психоанализа. Психоаналитическая терапия с помощью достаточно хорошо апробированных методов – свободных ассоциаций, тщательного наблюдения мыслей, снов, фантазий человека, не задержанных его внутренней цензурой, интерпретаций сопротивления и пр., — пытается прорвать «завесу обманчивых рационализаций» и через постижение бессознательного дать возможность человеку более глубоко понять свою личность. Последующее «эмоциональное переучивание» позволяет перенести эти новые знания о себе в повседневную жизнь. Глубже осознавая свои желания и возможности, люди, тем самым, повышают свои шансы продвинуться в направлении большей индивидуальной свободы и самоактуализации.

Другое тесное переплетение психологии свободы с практикой видится в развитии психологии влияния, которая изучает психологические механизмы регулярного и умелого влияния одних людей на других и механизмы уступчивости со стороны этих других, нередко говорящих «да» автоматически, не задумываясь. В ходе повседневных взаимодействий «профессионалами уступчивости» выступают самые разные люди: торговые агенты, работники рекламы, вербовщики, сборщики средств, соседи, друзья, дети и т.п. Кроме принципа личного материального интереса («каждый человек хочет получить как можно больше и заплатить как можно меньше за свой выбор»), который Р. Чалдини – автор психологии влияния, – рассматривал как аксиому, «профессионалы уступчивости» вынуждают людей сказать «да» с помощью шести самых главных и надежных «орудий влияния». Их универсальность поражает непрофессионалов, а повседневное воздействие на уменьшение уровня свободы настолько сильно и неосознаваемо, что охарактеризуем здесь, хотя бы вкратце, каждый из них:

1.  принцип взаимного обмена: в нормах человеческой культуры – стараться каким-то образом оплатить за то, что предоставил нам другой человек. Поэтому одна из излюбленных тактик определенного рода «профессионалов уступчивости» заключается в том, чтобы что-нибудь дать человеку перед тем, как попросить его об ответной услуге. Чтобы при этом было с кого спросить, делаются, к примеру, вклады в предвыборные кампании обоих главных кандидатов на важный пост. Будучи универсальным, это правило способно существенно снизить уровень индивидуальной свободы, ибо вступает в силу даже тогда, когда нам оказывают услугу, о которой мы не просили. Под бременем моральных обязательств оно может подтолкнуть нас согласиться на гораздо более серьезную ответную услугу. Так или иначе, в этом случае выбор за нас делают те, кому мы чем-нибудь обязаны;

2. правило последовательности: большинство людей стремятся быть и выглядеть последовательными в своих словах, мыслях и делах. Принятые обязательства, даже ошибочные, имеют тенденцию к «самосохранению», поскольку могут «создавать собственные точки опоры». И «профессионалы уступчивости» используют ряд правил, чтобы люди приняли нужное им начальное обязательство;

3. принцип социального доказательства: решая, чему верить и как действовать в данной ситуации, люди ориентируются на то, чему верят и что делают в аналогичной ситуации другие люди, особенно «похожие другие». Этот принцип настолько универсален и могущественен, что проявляется при совершении самых разных действий: от решения что-либо купить или пожертвовать деньги на благотворительные нужды до самого фундаментального решения – жить или умереть (вспомним, открытый психологами феномен «подражательных самоубийств»). Принцип социального доказательства особенно эффективен в неопределенной ситуации, когда люди сомневаются и не уверены в своих силах;

4. правило благорасположения: как правило, мы охотнее всего соглашаемся выполнять требования тех, кого знаем, и кто нам нравится. Поэтому многие благотворительные организации вербуют добровольцев для сбора пожертвований вблизи их собственных домов, прекрасно понимая, насколько труднее отказать другу или соседу, чем постороннему человеку. Специальные исследования показали, что мы автоматически приписываем индивидам, имеющим приятную внешность, такие положительные качества, как талант, доброта, честность, ум. И даже не осознаем, насколько велика роль физической привлекательности в нашем восприятии других людей. Внешне привлекательные политики на выборах получают гораздо больше голосов, чем непривлекательные; подсудимые, обладающие приятной внешностью, имеют больше шансов на снисхождение судей; красивые люди чаще получают помощь, когда в ней нуждаются. Во всех этих случаях эти люди сталкиваются с меньшим числом барьеров или тратят меньше усилий на их преодоление, чем другие люди в аналогичной ситуации;

5. принцип влияния авторитета: склонность к повиновению авторитетам очень сильна (повсеместно, а не только в авторитарных обществах), причем зачастую люди склонны автоматически реагировать на символы авторитета (например, титул, марку машины), а не на авторитет как таковой. Согласие с диктатом авторитетных фигур очень часто имеет реальные практические преимущества и представляется логичным, ибо они имеют гораздо больший доступ к информации и власти. Это приводит к тому, что часто люди повинуются авторитетам даже тогда, когда это бессмысленно. В укоренении мыслей о необходимости повиновения авторитетам большую роль играет религиозное обучение. Так, в Ветхом завете рассказывается о готовности Авраама вонзить кинжал в сердце своего юного сына по приказу Бога, данному без всяких объяснений с целью проверки Авраама на послушание. Так или иначе, любое действие, даже бессмысленное и несправедливое, представляется правильным, если оно совершено по команде достаточно высокого авторитета;

6. дефицит, или правило малого: ценность чего-либо позитивного в наших глазах существенно увеличивается, если оно становится менее доступным. В этом случае степень нашей свободы уменьшается; а мы ненавидим терять ту свободу, которая у нас есть. Вот как объясняет реакцию людей на уменьшение степени личного контроля психолог Джек Брем в своей теории психологического реактивного сопротивления. Всякий раз, когда что-то ограничивает наш выбор или лишает нас возможности выбора, потребность сохранить наши свободы заставляет нас желать их значительно сильнее, чем прежде, и предпринимать соответствующие попытки. Отсюда, в частности, следует, что опаснее предоставлять народу свободы на некоторое время, чем не предоставлять их вообще. Не случайно протест американских негров был более активным тогда, когда их урезали в гражданских правах после периода относительного благополучия, чем тогда, когда уровень их благосостояния был стабильно низок. Когда какой-то предмет становится для нас менее доступным, наша свобода иметь его становится ограниченной, мы приписываем ему дополнительные положительные качества и начинаем сильно стремиться к обладанию им. При этом мы редко осознаем, что в основе этого стремления могут лежать вовсе не достоинства данного предмета, а наше психологическое реактивное сопротивление. Сопротивление давлению принципа дефицита в повседневной жизни затруднено, потому что возникновение дефицита возбуждает эмоции и затрудняет рациональное мышление. Поэтому в умелых руках принцип дефицита – могучее «орудие влияния».

Таким образом, в повседневную практику тесно вплетены психологические механизмы влияния одних людей на других. Большинством индивидов эти механизмы зачастую не осознаются, что не позволяет им своевременно защищаться от нежелательных влияний и препятствовать снижению уровня своей свободы. Психологи полагают, что быстрый темп и информационная насыщенность современной жизни будут способствовать все большему распространению «неразмышляющей податливости» в будущем. Поэтому изучение механизмов автоматического влияния и выработка стратегий защитного поведения по-прежнему будет актуальной задачей психологии.

Следует признать, что психология внесла и продолжает вносить важный вклад в углубление понимания и в «заземление» проблемы свободы, используя для этого самые разные эмпирические методы (изучение клинических случаев, эксперименты, интервью, тесты, наблюдения и др.). Ее влияние особенно велико (1) в понимании внутренних аспектов свободы; (2) в привлечении внимания к неосознаваемым состояниям и нерациональным действиям; (3) в накоплении знания о разного рода факторах и механизмах, влияющих на динамику индивидуальной свободы в повседневной жизни; (4) в обосновании наличия собственной динамики у психологических факторов, а также (5) в выработке практических приемов, помогающих конкретным людям повысить (или сохранить) уровень своей свободы в проблемных и нормальных жизненных ситуациях.