Бэкмология – это практика всесторонней комплексной поддержки рационального поведения. В ее состав входят модели, свод знаний, сбалансированный инструментарий поддержки принятия и реализации решений и объединяющая их методология.

Бэкмология включает пособие «Создание решений для деловых проблем», которое описывает строгий, детализированный и очень человечный процесс решения неструктурированных деловых проблем, и пособие «Защита собственной психики» – полное руководство по приемам психологического воздействия (атака, давление, манипуляция, обман, блеф, зомбирование и др.) и техникам эффективной защиты от него. Также Бэкмология представлена методиками рациоконтроллинга и психоконтроллинга.


Те, у кого есть свой бизнес, могут начать знакомство с Бэкмологией с сессии «Улучшение продаж». Это честная профессиональная работа, ориентированная на результат.


среда, 25 мая 2016 г.

Методы стимулирования интуиции

Рассматривая интуицию с позиций способов познания действительности, необходимо отметить факт существования психотехнических методик активизации процесса интуиции. Наиболее известным способом активизации процесса интуитивного познания, пожалуй, следует считать метод погружения. Он широко применяется в педагогической практике в самых различных видах и позволяет перейти от бессознательного оперирования информацией в дискурсивное ее упорядочение (к форме осознаваемого, рассудочного знания).

Метод погружения основан на формировании временной доминанты познания, охватывающей ту или иную область знания или практики.

Как разрабатываются идеи? Исследователь обычно перебирает привычные, традиционные, близкие ему варианты. Часто ему вообще не удается уйти от таких вариантов. Идеи подвержены психологической инерции, которая обусловлена самыми различными факторами: здесь и боязнь вторгнуться в чужую область знания или практики, и опасения выдвинуть идею, которая может показаться смешной, и страх осуждения, группового давления, и незнание элементарных приемов генерирования идей и пр. Именно для активизации поиска решений и эффективного использования потенциала интуиции исследователя были созданы соответствующие методы. Обычно метод понимается как система операций, предусматривающая определенный порядок их применения. Кроме того, метод обычно основан на каком-либо принципе, постулате.

Наибольшей известностью среди таких методов пользуется мозговой штурм, предложенный А. Осборном в 1940-х гг. Он заметил, что одни люди более склонны к генерированию идей, другие — к их критическому анализу. При обычных обсуждениях поставленных перед ними задач и те, и другие оказываются вместе и мешают друг другу. Осборн предложил разделить этапы генерирования и анализа идей.

При этом группа «генераторов идей» выдвигает различные идеи. Главное правило — исключается критика. Это позволяет в большей мере активизировать сферу подсознания, искусственно сняв или принизив контроль сознания, тем самым расширяя область когнитивных возможностей. Можно высказывать любые идеи, в т. ч. и самые парадоксальные. Желательно, чтобы участники штурма подхватывали и развивали выдвинутые идеи. Когда штурм организован, то удается уйти от идей, навязываемых психологической инерцией. Никто не боится предложить смелую идею, возникает доброжелательная творческая атмосфера. В основе мозгового штурма лежит предположение о том, что решение задачи (проблемы) можно получить, помогая новым идеям прорываться из подсознания в сознание. Поэтому Осборн построил процесс генерации идей так, чтобы раскрепостить сферу подсознания. В группе «генераторов идей» не должно быть критически настроенного начальства, и характерно стремление к созданию непринужденной обстановки.

Чтобы уменьшить упорядоченность мышления (плохую упорядоченность, при которой мышление направляется психологической инерцией), пришлось увеличить порядок самой процедуры мышления, ввести следующие правила, которыми следует руководствоваться при проведении сессий коллективной генерации идей (КГИ): критика не допускается, оценка предложений осуществляется позднее, приветствуется свободное парение мыслей (чем необычнее идея, тем лучше), чем больше выдвигается идей, тем лучше, ибо тем больше вероятность появления ценных идей, желательны комбинации и усовершенствование идей.

Результаты сессии КГИ с формальной стороны представляют некоторую систему идей, наиболее ценными элементами которой оказываются идеи, непосредственно связанные с ранее высказанными и представляющие собой их развитие. Наивысшую ценность имеют также идеи, возникшие в результате объединения двух или нескольких предложений в одно. Наличие «цепной реакции» указанного рода признается столь важным элементом сессии, что лицам, у которых возникают синтезирующие идеи, слово предоставляется в первую очередь.

Вследствие того, что результаты сессии представляют не совокупность несвязанных идей, а систему, ни одно предложение не персонифицируется. Результаты обсуждения считаются плодом коллективного труда всей группы. Это вполне закономерно. Ведь любая идея, высказанная в данный момент любым из участников сессии, могла уже ранее «мысленно принадлежать» его коллеге, ожидающему слово. Кроме того, конкретное предложение может быть прямо подсказано идеей, поданной кем-то несколькими минутами раньше. Такая форма групповой стимуляции скрытых в подсознании когнитивных возможностей, в т.ч. и в сфере интуиции, хорошо зарекомендовала себя на практике.

Метод КГИ может быть успешно использован при решении вопросов, связанных с синтезом объекта прогноза, предусматривающим составление многопараметрической модели объекта, и при решении вопроса о возможности модельной интерпретации прогнозируемого процесса. Таким образом, метод коллективной генерации идей обладает в прогнозировании большим потенциалом, а основным средством их достижения является методика активизации познавательного потенциала в сфере интуиции.

Ценным методом интуитивного прогнозирования является также и метод Дельфи — метод коллективной генерации идей, разработанный сотрудниками научно-исследовательской корпорации США «Rand Corporation» О. Хельмером и Т. Гордоном и использованный ими в их «Исследовании возможностей долгосрочного прогнозирования». При помощи этого метода стремятся исключить влияние психологических факторов (внушаемость, приспособление к мнению большинства — конформизм и др.) на процесс решения задачи, используя многократное повторение циклов мозговой атаки. Метод Дельфи реализуется посредством специально разработанной программы последовательных индивидуальных опросов в письменном виде (с применением особых анкет-опросников), перемежаемых обратной связью в виде информации и мнений, получаемых путем дальнейшей обработки. Точность прогнозов, получаемых таким образом, в значительной мере зависит от количества привлеченных экспертов и уровня их квалификации, а также от величины времени, разделяющей друг от друга анкетные опросы.

Другим способом активизации интуиционного компонента познания является метод эвристического прогнозирования, разработанный отечественным ученым В.А. Лисичкиным. Он сходен с методом Дельфи, методом коллективной генерации идей в том смысле, что одним из элементов метода являются сбор и обработка суждений экспертов, высказанных на основе профессионального опыта и интуиции. Однако этот метод отличается от последних более высоким уровнем научного обоснования основных принципов и техники исследования.

Назначение метода эвристического прогнозирования — выявление объективизированного представления о перспективах развития в области науки и техники на основе систематизированной обработки прогнозных оценок репрезентативной группы экспертов. Область его применения — научно-технические объекты и проблемы, анализ развития которых либо полностью, либо частично не поддается формализации, т.е. для которых трудно разрабатывать адекватную модель, где велика доля интуитивных действий и решений.

В основу метода положены три теоретические допущения, стимулирующие активность интуиции:

  • осуществление у эксперта психологической установки на будущее, сформулированной на основе профессионального опыта и интуиции и возможности ее экстериоризации;
  • отождествление процесса эвристического прогнозирования и процесса решения научной проблемы с получаемым знанием в форме эвристических правдоподобных умозаключений, требующих верификации;
  • возможности адекватного отображения тенденции развития объекта прогнозирования в виде системы прогностических моделей, синтезируемых из прогнозных экспертных оценок.

Такие допущения позволяют увеличить возможность интуитивного решения задачи с некой вероятностью успешности и эффективности.

Еще одним методом, создающим благоприятные условия для проявления творческих, интуитивных возможностей исследователя, является синектика, предложенная У. Гордоном. Однако в этом методе, наряду с интуитивными возможностями, исследователь использует и специальные операционные процессы — применяет разного вида аналогии.

По мнению Гордона, творческий процесс познаваем и поддается усовершенствованию: надо изучать записи решения задач, регулярно тренироваться на самых различных задачах. В отличие от Осборна, который ничего не говорит о механизмах решения, Гордон делает упор на необходимость предварительного обучения, на использование специальных приемов, на определенную организацию процесса решения. Для творческого процесса, как полагает Гордон, очень важно умение превращать непривычное в привычное, и наоборот — привычное в непривычное. Речь идет о том, чтобы за новой (а потому непривычной) проблемой, ситуацией увидеть нечто знакомое и, следовательно, решаемое известными средствами. С другой стороны, очень важен свежий взгляд на то, что уже стало привычным. Для выработки свежего взгляда на задачу используются четыре специальных приема, основанных на аналогиях: прямой (как решаются задачи, похожие на данную?), личной (попробуйте взглянуть на задачу, отождествив себя с объектом данной задачи, войдите в образ этого объекта и попытайтесь рассуждать с его точки зрения), символической (найдите краткое символическое описание задачи или объекта), фантастическое (изложите задачу в терминах сказок, мифов, легенд; как эту задачу решили бы сказочные персонажи?). По мнению Гордона, нужно учить применению разного вида аналогий. Это обеспечивает повышение эффективности поиска и, кроме того, создает благоприятные условия для проявления интуитивного потенциала исследователей.

На первый взгляд может показаться, что все вышерассмотренные методы (метод мозговой атаки, метод Дельфи, метод эвристического прогнозирования, синектика) не имеют отношения к интуиции, что они просто заставляют человека работать по аналогии компьютера, заменяя потенциал последнего количеством участвующих людей и т.д. На самом деле это не так. Все эти методы — способы открытия новых прогностических идей на основе интуитивного мышления в процессе рассмотрения отдельных явлений с различных точек зрения. В каждом из этих методов эксперт-исследователь решает прогностическую проблему (задачу), опираясь только на свой опыт и интуицию. Компьютер перебирает варианты, выбирая из них нужный на основе формальных критериев. Но в данных методах формальные критерии отсутствуют. Прежде всего, метод мозговой атаки (коллективной генерации идей), метод Дельфи, метод эвристического прогнозирования, синектика направлены на создание благоприятной среды (атмосферы) для проявления возможностей интуиции эксперта-исследователя. Для этого используются специальные операции — разделение этапов генерирования и анализа идей; особая программа последовательных индивидуальных опросов в письменном виде (с применением специальных анкет); представление объекта прогноза в виде графа и др. Никакая группа экспертов не сравнится с компьютером в скорости вычисления. Однако именно вышеприведенные методы интуитивного прогнозирования позволяют решать слабоструктуризованные и неструктуризованные проблемы (задачи), а именно выявлять скачкообразные этапы в развитии объекта прогноза. Это значит выбирать инструментарий для производства конкретного прогноза в условиях большой неопределенности исходных данных; определять качественные стороны развития объекта прогнозирования; прогнозировать развитие объектов, для которых на данный момент нет адекватных математических моделей. Эти проблемы (задачи) компьютер не может решить, поскольку в них имеются качественные и неопределенные элементы.


Указанные выше методы активизации потенциала интуиции, конечно же, обладают определенным свойством прогнозирования и, в то же время, на практике иногда дают множество абсурдных, тривиальных, а часто просто пустых выводов. Например, метод «мозговых атак» в классическом виде обладает рядом недостатков, снижающих его практическую значимость для долгосрочного прогнозирования. Это низкий коэффициент использования времени «мозговой атаки», значительный уровень информационного шума, создаваемый тривиальными идеями, спонтанный и стихийный характер процесса генерации идей. Хотя необходимо отметить и определенный прогресс в создании подобных методик. Методика управляемой системы генерации прогностических идей, созданная В.А. Лисичкиным, позволяет более эффективно использовать потенциал интуиции исследователя, путем интеллектуального воздействия на генераторов в определенный момент времени, заранее сформированными управляющими сигналами. Эта система включает в себя четыре подсистемы управления: подсистема выработки технического задания, подсистема формирования программы генерации идей, подсистема генерации идей, подсистема отображения результатов (таблиц, экспертных оценок и дерева целей). Функционирование системы происходит в форме выполнения последовательных действий участниками сессии коллективной генерации идей.

воскресенье, 15 мая 2016 г.

Язык как источник неопределенности

Принято считать, что с помощью слов мы обозначаем различные вещи и явления. Эти вещи будто бы и образуют значения слов, сами же слова представляют собой их наименования. Такой взгляд чересчур условный. Но он имеет крепкие корни. В семантике – разделе языкознания, занимающемся как раз изучением значений слов, – для вещей существует целый ряд определений: «денотат», «десигнат», «референт», «экстенсионал». Согласно этому воззрению, денотат, то есть вещь, – это и есть предметное значение слова. Денотат, десигнат, предметное значение (в логике и семантике), предмет, обозначаемый собственным именем некоторого языка. Принято также считать, что помимо значения, слово обладает еще одной характеристикой – «смыслом». Под смыслом слова в семантике понимается не сам предмет, обозначаемый словом, а наше представление об этом предмете, наше знание о нем и наше отношение к нему, включая и эмоции, которые он в нас пробуждает.

Таким образом, семантическая конструкция слова объединяет в себе по меньшей мере три элемента. Во-первых, само слово, которое служит знаком той или иной внешней вещи. Во-вторых, эту вещь – денотат, – образующую предметное значение своего имени – слова. И, в-третьих, знания и чувства, которые мы связываем с данной вещью и которые составляют смысл ее имени.

Верна ли такая конструкция? Чтобы это понять, проверим ее. Для этого выберем какое-нибудь простое слово и попробуем указать вещь, которую оно обозначает. Возьмем, например, слово «дерево». Какая вещь именуется «деревом»? Это дерево или то? Липа или клен, сосна или береза? Совершенно очевидно, что «предметное значение» этого слова, его «денотат», составляет не отдельная вещь, а обобщенный образ многих вещей, многих деревьев и многих впечатлений от их созерцания. Где растет это дерево? В реальном мире? Нет, только в нашем воображении. Оно – абстракция нашего сознания, и именно эта абстракция является значением слова «дерево». Именно абстракция, образ вещи, а не вещь.

Сперва создают абстракции, отвлекая их от чувственных вещей, а затем желают познавать эти абстракции чувственно. Сначала дают имена абстракциям, а затем принимают эти абстракции за чувственные вещи. На нашем примере мы можем убедиться в том, что даже такое «предметное» слово, как «дерево» – а вместо него, очевидно, можно было бы выбрать любое другое, – не имеет «предметного значения». Его значение идеально, а не предметно. За словом стоит не вещь, а мысль о вещи. Поэтому следует признать, что традиционное представление о семантической конструкции слова не выдерживает проверки, что оно не соответствует действительности. В лучшем случае мы могли бы договориться, что «денотат», «предметное значение» слова – это не вещь, а ее образ в психике или сознании человека. При этом границы понятия «вещь» пришлось бы расширить настолько, чтобы они охватывали всю совокупность вещей, участвующих в создании этого образа. Так что, вопреки привычному представлению, мы должны признать, что слова обозначают не вещи, а только образы этих вещей в нашем сознании. Что никакое слово на самом деле не является знаком никакой реальной вещи, и никакая реальная вещь не является значением своего имени. Что денотаты слов – это элементы не мира объективной реальности, а мира наших внутренних, субъективных представлений о ней.

Даже имена собственные не составляют исключения из этого правила. Так, «планета Венера» – это обозначение отнюдь не реального небесного тела, а нашего представления о нем. Это имя, стоящее в ряду других имен собственных, среди которых есть имена, вообще не имеющие «предметного значения» – например, «планета Фаэтон».

Ошибка семантики заключается в том, что она напрямую связывает слово с вещью, упуская из виду опосредующее звено этой связи - образ вещи. Между тем, это отдельный, самостоятельный элемент семантической конструкции слова. Он не является ни вещью, ни знаком вещи. Он представляет собой результат отражения вещи в сознании человека, то есть явление, детерминированное законами совершенно другой природы, нежели законы знаковой логики – законами отражения. И именно этот образ получает свое имя в слове.

Слова – это метки, которые несет на себе субъективный мир образов, а не объективный мир вещей. Слова позволяют связать субъективный мир одного человека с субъективным миром другого, поскольку эти миры не отражаются непосредственно друг в друге, как отражается объект в субъекте. Их, эти субъективные миры, и объединяет система знаков, слов. Слово несет человеку известие об образе, о мысли, возникающей в голове другого. Оно всегда связывает мысль с мыслью, образ с образом, но никогда - образ с оригиналом. Его значение умозрительно, а не реально. С объективным миром человека связывает не слово, а практика.

Сказанное объясняет происхождение проблемы, о которой пойдет дальше речь. Дело в том, что образы, которыми мы населяем свое сознание, мы не только черпаем из действительности, но сплошь и рядом создаем сами, силой своего воображения. И им мы тоже даем свои имена. Поэтому в массе слов, образующих наш лексикон, наряду со словами, за которыми в конечном счете все же стоит нечто реальное, имеется не меньшее, пожалуй, множество слов, служащих знаками лишь плодов нашей фантазии. Но умеем ли мы различать эти категории слов? Всегда ли мы способны отдать себе отчет в том, к какой из них относится данное слово?

Известно, что в глазах дикаря вещь и имя вещи составляют единое целое. Первобытный человек, не будучи в состоянии проводить четкое различие между словами и вещами, как правило, воображает, что связь между именем и лицом или вещью, которую оно обозначает, является не произвольной и идеальной ассоциацией, а реальными, материально ощутимыми узами. Тень этого заблуждения, как нетрудно заметить, падает из прошлого и на современные представления семантики. А что, если вещи нет и никогда не было? Если имя принадлежит образу, родившемуся не от созерцания вещи, а по прихоти нашего воображения? Сознаем ли мы, произнося ее имя, что оно не обозначает ровным счетом ничего, существующего в реальности? Вот тест, на котором каждый может сам проверить эту способность своего рассудка. Возьмем несколько имен из одного, хорошо всем известного ряда: ясновидение, телепатия, телекинез, левитация, биополе. Существует ли в реальности что-либо, соответствующее этим именам? Пожалуй, даже скептик поостережется с ответом. Хотя никакого объективного свидетельства наличия подобных явлений нет, хотя все суждения о них вопиюще противоречивы и вызывают доверия к себе не больше, чем сказки о всемогущих волшебниках, о привидениях или оборотнях, тем не менее, мы не слишком доверяем своему рассудку и оставляем открытой дверь слепой вере. Ведь есть имена, и разве это не является, думаем мы, хотя бы косвенным подтверждением того, что есть и сами явления? Дикарь подобных колебаний не испытывал. Он не сомневался, что достаточно назвать имя вещи, чтобы вызвать к жизни саму вещь. Наличие имени служило ему исчерпывающим доказательством наличия некоей стоящей за ним реальности. А далеко ли мы ушли от него в своих колебаниях? Какого бы лестного мнения о себе мы не были, все же надо признать, что и нам достаточно одного лишь имени явления, чтобы в нашей душе поселилась если не уверенность в его существовании, то хотя бы сомнение в том, что его нет.

Впрочем, этот пример сравнительно прост и прозрачен. Выяснять реальность значения слова мы все же худо-бедно умеем. Гораздо сложнее задача выяснения истинности его смысла. Выражение «смысл слова» мы можем понимать как совокупность знаний и переживаний, ассоциируемых с данным словом. Как содержание образа, обозначаемого данным словом. Задача возникает, когда образ, именуемый словом, оказывается отражением действительного явления, но о самом этом явлении мы не знаем ничего (или почти ничего), кроме того, что оно реально существует. В этом случае, стараясь понять его природу, но не находя ответов в нем самом, мы их просто придумываем, и эти придуманные ответы вкладываем в смысл его имени. Это тоже обычная для нас «форма познания». Но особенность ее состоит в том, что, даже открыв со временем истинный смысл слова или суждения, мы, как правило, готовы поставить под сомнение доводы самой реальности, лишь бы не дать ей лишить нас уютного мирка привычных заблуждений.

Иллюстрацией такого рода проблемы может служить длящийся веками бесплодный поиск ответа на все тот же «основной вопрос философии».

Существо этого вопроса сводится, в частности, к выяснению того, что является первичным: материя или дух? То есть, что из них чем порождается, а следовательно, что из них является субстанцией. Чтобы поставить этот вопрос, необходимо, очевидно, исходить из того, что объективная реальность расколота на две отдельные и противолежащие друг другу сферы бытия – материальную и идеальную, – и что все, что принадлежит сфере материального – неидеально, а все, что принадлежит сфере идеального – нематериально. Именно из такого представления о реальности и возникает данный вопрос. Формулируя основной вопрос философии, диалектический материализм исходит из того, что понятия духовного и материального образуют дихотомию, охватывающую все существующее, все возможное и мыслимое; любое явление всегда можно отнести к духовному или материальному. Что следует разуметь под сферой материального бытия, пожалуй, понятно. Но чем представлена сфера бытия духовного? Какие «любые явления» можно отнести к ней, кроме человеческого сознания? А если она исчерпывается сознанием, то как же ее можно выделить из материальной сферы, не оторвав, не обособив сознание человека от самого человека? Оно и отрывается, и противопоставляется в рамках этого вопроса и человеку, и всей природе, субстанции, как нечто нематериальное, неприродное, нечеловеческое. Не умея объяснить происхождения человеческого сознания, не понимая того, что оно собой представляет, философы наполнили его образ, дав ему имя «идеального», самыми фантастическими догадками и домыслами. А поскольку имя человеческого свойства (идеальное) напрямую связывалось, как с «предметным денотатом», с самим свойством (сознанием), а не с представлением о нем, и поскольку факт существования этого свойства, факт наличия у человека сознания, ни у кого не вызывал сомнений, постольку все надуманное содержание имени приобретало в их глазах реальность самого явления. Но так как в действительном, материальном мире такое «идеальное» не находило никакого подтверждения, его и нельзя было не признать реальностью нематериальной. Так имя фантастического предмета – «нематериального идеального» – вызвало к жизни сам этот предмет и обусловило постановку «основного вопроса философии» – той несуществующей проблемы, в которой уже в незапамятные времена завязла философия и из которой она не может выбраться по сей день.

Образ, возникающий в результате отражения реально существующего оригинала, но наполненный фантастическим, придуманным содержанием, есть не более чем миф, который мы создаем для себя, когда не можем понять оригинала. Всякий миф - это заплатка на прорехе нашего знания. А этих прорех всегда гораздо больше, чем его неповрежденной основы. Беда, однако, не в том, что ткань нашего разума пестрит этими заплатами, что наше мышление насквозь мифологизировано, а в том, что мы никак не научимся отличать миф от истины. И этой слабостью в немалой степени обязаны слепой вере в то, что имена имеют «предметные значения».

Истину можно охарактеризовать как мысль или образ в нашем сознании, являющийся практически подтверждаемым отражением реальности. А миф – это образ, созданный нашей фантазией. Сфера мифа – это сфера веры и искусства. Сфера истины – это сфера знания. Казалось бы, здесь уместно добавить: и сфера науки. Однако и наука во многом строится на мифах. Более того, можно почти наверняка утверждать, что нет такой отрасли науки, которая не содержала бы в самом своем основании мифических представлений. Например, в физике это представления о массе, энергии, спине, четности и др.

В самом деле, что такое «энергия»? «Способность тела совершать работу», как это утверждается в школьных учебниках? Но эта способность лишь говорит о наличии у тела энергии и ничего не сообщает о том, чем энергия является. «Общая количественная мера движения и взаимодействия всех видов материи», как определяют ее более солидные источники? Но и в этом случае о ней говорится лишь как о том, что можно каким-то способом измерить. А что есть то, что при этом измеряется? Что она представляет собой как объект измерения? Мы не знаем природы энергии и, вероятно, не будем знать, пока не поймем происхождения этого свойства материи, причины его существования. О ней, пожалуй, можно сказать только то, что И.Ньютон, а вместе с ним и Г.Лейбниц утверждали о силе притяжения: «...Я изъяснил небесные явления и приливы наших морей на основании силы тяготения, но я не указывал причины самого тяготения. ...Причину... свойств силы тяготения я до сих пор не мог вывести из явлений, гипотез же я не измышляю»; мы «хотим обозначить этим словом не причину взаимного влечения тел друг к другу, а лишь само действие или само явление, ...какова бы ни была причина». Но человеку, мыслящему менее критически, то и дело мнится, что если он понимает смысл слов, описывающих явление, то тем самым понимает и суть самого явления. И тогда он оказывается в плену мифа.

Подобным же образом не может истолковать свои фундаментальные понятия математика («число», «количество», «точка», «множество», «бесконечность»), биология («жизнь», «потребность»), психология («личность», «воля»)... Но более всего мифологизированы так называемые «общественные науки».

Современная философия, например, упиваясь словами, по сути превратилась, за малым исключением, в некий особый род беллетристики, характеризующийся претензией на «преодоление косных границ рационального, детерминистского познания» (чем, якобы, и отличается от всей остальной научной литературы); в некую форму мышления, в которой исследование действительности подменяется искусством глубокомысленного погружения в несуществующие проблемы, в способ многозначительного усложнения реальности, когда, скажем, простая чашка рисуется объектом едва ли не мистического наваждения. «Что такое чаша? Мы говорим: емкость, нечто, приемлющее в себя что-либо другое... В качестве емкости чаша есть нечто такое, что стоит само по себе. Самостояние характеризует чашу как нечто самостоятельное... Но все равно самостояние мыслится тут исходя пока еще из предметности, хотя предстояние изготовленного предмета уже не коренится в голом представлении. Так или иначе от предметности предмета и от самостояния никакой путь к вещественности вещи не ведет». Растворение вещественности чаши в словах, демонстрируемое М.Хайдеггером (приведена лишь краткая выдержка из его пространного исследования этого «вопроса»), как раз и представляет собой образец того стиля мышления, который во мнении самих философов нередко почитается признаком высокого профессионализма, а в глазах многих любителей заключает в себе самую суть и прелесть философии.

Не думается, что рассуждения подобного рода вообще следует именовать «философскими», ибо не следует считать, что «в суждении тем больше философии, чем меньше здравого смысла». Если философия – это наука, то цель ее, как и любой науки, должна состоять в приумножении знания. Но философия, проникнутая духом приведенного образца, на деле служит совсем иному назначению: она стремится не к объяснению своего предмета, а к мистификации его. В ней нет простоты и прозрачности подлинного знания, их заменяет изощренная вычурность невразумительных софизмов. Ее цель – не истина, а эффект. И она достигает ее, лишь когда ей удается поразить здравый рассудок читателя внушением суждений, которым он не может найти ни места, ни применения в своей голове.

Впрочем, оправдание существования такой «философии» порою усматривают в том соображении, что, якобы, не всякую истину можно выразить рациональными средствами, что не всякая категория доступна познанию лишь в рамках «здравого смысла».

Вряд ли эти доводы можно признать состоятельными. Ресурсы «здравого смысла» на самом деле значительно шире, его потенциал – плодотворнее и конструктивнее, чем возможности чуждающейся его «философии». Ему доступно исследование любого предмета, воспламеняющего фантазию «философа», и результаты такого исследования всегда теоретически богаче, чем все неуловимые выводы «науки наук».

Если очистить «философию» от пышного наваждения, то, пожалуй, почти не останется и ее самой, т.е. не останется как раз того, что и делает ее в широком мнении философией. А то, что сохранится, вполне уложится в рамки здравого смысла и простой рассудочной логики.

Так обстоит дело и в других «общественных науках». Почти все их категории наполнены искусственным, воображаемым смыслом, никак не соотносящимся с реальностью. Таковы представления этих наук об «обществе», о «человеке», о «социальных отношениях», о «государстве», «власти», «собственности», «труде», «товаре» и проч., и проч.

Однако может возникнуть вопрос, так ли уж важно понимание истинного смысла этих категорий? Если они принадлежат только нашему воображению, то едва ли могут навредить реальной жизни. А если они хоть как-то согласуются с явлениями реальности, то и при ошибочном их истолковании мы всегда можем положиться на объективный характер стоящих за ними явлений, на непреодолимую силу законов, управляющих их существованием, следовательно, нашей историей, независимо от правильности наших суждений о них.

Один из самых выразительных ответов на этот вопрос дает нам пример истолкования понятия стоимости в учении К.Маркса.

Стоимость, по мнению Маркса, это застывший, кристаллизовавшийся в товаре труд. «Как стоимости, товары суть простые сгустки человеческого труда». Как можно измерить стоимость? Казалось бы, сама история эволюции форм стоимости, прослеженная Марксом, отвечает на этот вопрос: стоимость всякого товара измеряется стоимостью другого товара, взятого за эталон и мерную единицу. И Маркс этот ответ знает: «Стоимостной характер товара обнаруживается... в его собственном отношении к другому товару». На этом бы и остановиться. Вот живая теория. Вот истина, с которой невозможно спорить!

Но К.Маркс избирает другое мерило. Внезапно (еще даже прежде своего верного суждения) и необъяснимо (на самом деле, конечно, объяснимо – в его голове уже сидела «теория прибавочной стоимости», навеянная некоторыми соображениями А.Смита) он меняет само основание своей «математики». Если стоимость определяется количеством труда, то «количество самого труда, – вдруг утверждает он, – измеряется его продолжительностью, рабочим временем, а рабочее время находит, в свою очередь, свой масштаб в определенных долях времени, каковы: час, день и т.д.».

Представим себе, что нам нужно измерить расстояние от пункта «А» до пункта «В». Забудем на минуту о существовании метрической системы и представим, что появляется человек, утверждающий следующее. «Какую бы единицу измерения мы ни выбрали, мы все равно не будем знать, сколько длины содержится в этой единице. Поэтому, если мы хотим найти точный критерий расстояния, то его надо измерять временем». Т.е. временем, которое требуется путешественнику, чтобы дойти из «А» до «В». Правда, тут же возникают вопросы. Первый, теоретический: а чем же измерять само время? Единицами времени же? Но мы не знаем, сколько времени вмещает в себя его единица. Какое количество времени заключает в себе минута или час? Следуя логике этого человека, мы должны были бы и для времени найти невременное мерило, чтобы затем, выяснив «число времени» в его единице, этой единицей мерить расстояние. А если бы нам это удалось, то и невременное мерило надо было бы оценивать еще в чем-то, отличном от него самого. И так до бесконечности. Такая логика ведет в тупик. Она лишает нас даже умозрительной возможности вообще что-либо измерять. Другой вопрос – практический: а сколько, собственно говоря, времени требуется путешественнику на его поход? Пожилому нужно больше времени, чем молодому. Бегом быстрее, чем пешим ходом. В ненастье путь будет дольше, чем в ясную погоду. И т.д. Какое же время мы должны взять за величину расстояния между «А» и «В»? Чтобы спасти наш метод, нам пришлось бы выдумать некое «общественно необходимое время» и вообразить в роли путешественника «человека вообще», ни старого, ни молодого, ни больного, ни здорового, передвигающегося ни пешком, ни бегом, ни днем, ни ночью, ни зимой, ни летом... А поскольку такого «человека вообще» на самом деле нет, как нет и таких «усредненных» условий его похода, то мы при всех своих стараниях так и не узнали бы, сколько же именно времени «составляет» расстояние от «А» до «В».

Впрочем, на трезвый взгляд сама идея мерить расстояние временем выглядит абсурдной. Но ведь не менее абсурдно мерить временем стоимость товара. Между тем К. Маркс именно этот абсурд и кладет в основание всей своей теории. На чем основана эта идея? Что заставляет его думать, что мерилом труда является его продолжительность? Почему именно «продолжительность», а не, скажем, количество выпускаемой продукции (штука, тонна, метр) или величина энергетических затрат рабочей силы (джоуль, калория)? Почему именно «час и день»? Вопрос этот повисает в воздухе. К.Маркс свой выбор ничем не объясняет. Он его просто постулирует. И в результате та логическая линия, которая была намечена им при анализе форм стоимости – где стоимость рассматривалась как мера обмениваемости товаров, – и которая в своем развитии неизбежно привела бы его к признанию необходимости свободного рынка, частной собственности и т.п., резко обрывается и мысль К.Маркса внезапно устремляется в другом направлении, где стоимость выступает уже как временная величина.

Время – универсальная характеристика любого процесса. Оно – атрибут материи. Поэтому тот факт, что труд совершается во времени, означает лишь то, что он представляет собой некий реальный процесс, и не более того. При этом в одну и ту же единицу времени может, очевидно, совершаться разное количество труда – в зависимости от его качества (уровня профессионализма) и интенсивности. Если бы можно было корректно определить «простой труд» и взять за единицу «количества труда» объем «простого труда», совершаемого за час или за день, то в этих единицах можно было бы, наверное, мерить и всякий другой труд. В сущности, нечто подобное как раз и происходит на рынке, где количество труда, содержащегося в каждом товаре, измеряется количеством труда в единице денежного товара, которое можно рассматривать как эталонное количество «простого труда». Но и в этом случае мы измеряли бы труд все же не временем, а трудом же.

«Длина может быть измерена только длиной, емкость – емкостью, стоимость – стоимостью», – писал Д.Рикардо, полемизируя с Т.Мальтусом, а вместе с тем, нечаянно, и с К.Марксом. Мерить стоимость в часах и днях – все равно, что мерить время в товарных единицах, в сюртуках, аршинах холста или их «всеобщем эквиваленте» – в фунтах стерлингов, марках, пиастрах. Из этой ошибки, не понятой, не замеченной К.Марксом (подчеркну: именно из нее, из «временной», а не из «трудовой» теории стоимости, как это многим видится), выросла, как из малого зерна, и теория «прибавочной стоимости», и теория «капиталистической эксплуатации», «классовой борьбы», «диктатуры пролетариата», словом, все революционное содержание марксистского учения, обезобразившее историю человечества в ХХ веке и отнявшего этот век у России.

Такова цена неверного истолкования «отвлеченного», «абстрактного», имеющего, казалось бы, лишь «теоретическое значение» понятия. Не таким ли ошибкам приносит мир в жертву десятилетия?

А стоимость, между тем, так и остается категорией, не имеющей сколько-нибудь внятного определения.


Мерцалов Виктор Леонидович