Бэкмология – искусство нахождения простоты. Это методология укрепления психики и контроллинга психической деятельности. Суть методологии состоит в корректировке мировоззрения и жизненных установок, гармонизации внутреннего мира человека, достижении открытости ума. В ее состав входят модели преодоления неопределенности, паттерны успешного поведения, сбалансированный инструментарий поддержки принятия и реализации решений.

Бэкмология включает более десяти пособий. К ним относится книга «Создание решений для деловых проблем», которое описывает строгий, детализированный и очень человечный процесс решения неструктурированных деловых проблем, пособие «Защита собственной психики» – полное руководство по приемам психологического воздействия (атака, давление, манипуляция, обман, блеф, зомбирование и др.) и техникам эффективной защиты от него. Также Бэкмология представлена методиками рациоконтроллинга и психоконтроллинга.


Те, у кого есть свой бизнес, могут начать знакомство с Бэкмологией с сессии «Улучшение продаж». Это честная профессиональная работа, ориентированная на результат.


среда, 30 января 2019 г.

Бэкмология и схематизм


Материя организованна. Скорее всего, организованность является фундаментальной категорией. Это означает, что не существует других категорий, на основе которых можно определить организованность.

Организованность может быть описана (отражена). Ни одно описание не будет полным.

Физика – наука, описывающая организованность с использованием категории «материя», т.е. организованность рассматривается физикой как организованность материи. Возможно, материя есть лишь отражение некоторой более фундаментальной субстанции, о которой нам ничего неизвестно. Тогда все свойства материи будут производными (представления объективного идеализма). Зная свойства этой субстанции, мы смогли бы эффективно управлять материей. Незнание вынуждает нас иметь постоянную потребность познания. Пробелы в знании мы обычно прикрываем обращениями к духу (Космическому Разуму, Богу). Эта метафизическая сущность помогает поддерживать целостное представление о мире.

Так или иначе, организованность присуща материи и проявляется в структурности. Материя – это носитель организованности. Структурность – атомарность, внутренняя расчлененность материального бытия. Энергия определяет движение материальных структур. Движение происходит в пространстве-времени. Структура, энергия, движения – это свойства материи, но не субстанции. Они отражают организацию, но не определяют ее. В материальном мире постижение организации возможно только через схемы. Схема есть проекция организованной субстанции, порождающей организованную материю. Верным будет утверждение, что материя есть телесная субстанция. Схема порождается субстанцией и проявляется в материи.

Здесь следует сделать одно важное замечание. Для некоторых философов материя и субстанция – одно и то же, для других – нет. Отождествление материи и субстанции присуще прежде всего материализму, для него материя – сущность природы, причина самое себя и источник бытия всех вещей. Но ни Аристотель, ни неоплатоники между материей и субстанцией знака равенства никогда бы не поставили, так как различали их и по смыслу (первое – сущность и самостоятельное бытие, второе – нет), и по терминам (первое– «гиле». второе – «гипостасис»).

Физики все более склоняются признать наличие субстанции, т.к. не находят в материи организующего начала. Но вероятнее всего, если официальная наука и признает субстанцию, то произойдет это через сотни лет, когда знания о материи существенно расширятся и появятся неоспоримые доказательства существования субстанции. Пока же каждый человек решает сам, признавать ли ему наличие субстанции или нет. Соответственно складывается его отношение и к схеме. Таким образом, люди обязательно разделятся на два лагеря – материалистов и объективных идеалистов. Споры между ними о правоте ни к чему конструктивному не приведут. Конструктивный подход – каждый должен искать основанные на фактах подтверждения своей позиции.

Бэкмология – это продукт второго лагеря. В ней принимается, что в основе любой материальной организации лежит схема. Схема задает организацию, поэтом является ее смыслом. Схема связывает в единое целое все сущности, образующие организацию. План, образ (форма), сценарий, алгоритм – проекции схемы.

Пусть создается какая-то конструкция (организация). Для ее создания нужны соответствующие материалы, подходящая внешняя среда, инструменты и внешнее воздействие на материалы через инструменты согласно некоторому плану (алгоритму). Все это и образует схему конструкции. Схема обычно ассоциируется только с планом, а внешние условия среды и состояние материала и инструментов в нее не включается. Такой подход является упрощенным представлением схемы.

Схема – это полное описание организации. Она проецируется на множество информационных схем, каждая из которых отражает определенный взгляд на Схему. Поскольку проекция Схемы также называется схемой, при написании будем различать схему организации, обозначая ее словом «Схема» с большой буквы. А схему-проекцию следует конкретизировать, указывая ее вид проекции.

Информация – это описание (представление) какой-либо схемы. Схема описывает организацию, информация описывает схему.

У информации всегда есть единообразный материальный носитель. У схемы такого носителя нет. Поэтому схема часто сводится к информации, или информационной схеме.

Один из способов упрощенного представления схемы – это система. Системный подход диктует выделять элементы и связи между ними, т.е. структуру. Он дает поверхностное представление о существующей схеме, с него начинается изучение явления.

По-видимому, схематизм обусловлен атомарностью материи, или, скорее, схематизм и атомарность взаимообусловлены. Без схематизма не будет непрерывности, единства. Любые объекты всегда связаны некоторыми схемами. Причем схемы инициируют порождение новых схем, так что все материальное построено исключительно на схемах, связывающих объекты в организованные комплексы.

Внешне схематизм проявляется в поведении всех живых форм. Ярко выражен схематизм у разумных существ. Косные формы не отличаются активностью поведения, поэтому внешне их схематизм не проявляется.

Отвлекаясь от частностей, можно предположить, что существуют материальные объекты, способные генерировать схемы, что подталкивает к выводу о способности материи создавать схемы. Но такой вывод будет неверным. Правильным будет утверждение, что схема, на основе которой создан человек, может создавать новые композиции типовых схемы. Для субстанции материя является конструктором, посредством которого создаются композиции схем. Здесь уместной будет следующая аналогия. Если субстанция – это ученый-экспериментатор, то материя есть его Лабораторное Пространство (ЛП), в котором он ставит свои эксперименты. Человек же является для субстанции сложным инструментом, с помощью которого ведется экспериментирование. Пожалуй, можно сказать так. У субстанции есть свои «интересы» и свои «проблемы», которые разрешаются в ЛП.

Различение субстанции и материи имеет серьезные последствия для методологии познания. Важнейшее из них – не следует искать в самой материи причину ее движения. Материя обладает свойствами отражать схемы, в ней создаются новые композиции типовых схем субстанции, но материя сама не порождает схемы.



среда, 23 января 2019 г.

Новая «логика» эволюции


Вопрос о происхождении механизма формирования первичной жизни есть вопрос о способах формирования особого типа мобилизационных структур, способных выстраивать окружающую материю для поддержания определённого порядка. Без таких структур, путём случайной самоорганизации появление живого из неживого так же невозможно, как и путём самопроизвольного зарождения (или построения) Боинга ураганом над свалкой.

Суть вопроса, стало быть, не в том, что раньше возникло, курица или яйцо, белки или гены. Суть основного вопроса науки об эволюционном самозарождении жизни заключается в том, как возникли мобилизационные структуры, небезразличные к своему собственному состоянию, обладающие внутренними стимулами к самосохранению и самовоспроизведению, каким образом обретённые в процессе химической эволюции свойства мобилизационных структур положили начало предпотребностям, которые, в свою очередь, переросли в биологические потребности. Остальное уже – дело техники, сложить из мономерных «кубиков» нужные полимерные сочетания, имея в запасе миллиард лет действия естественного отбора – это уже не философская и не биологическая, а чисто техническая проблема. Нельзя, стало быть, запрягать телегу впереди лошади и полагать, будто такая сложная конструкция возникла сама собой, случайным подбором, без всякого участия «конструкторов», без закономерно действовавшего «конструирования» со стороны выделившихся из общей массы специфических структур.

Механизм мобилизации на жизнь как таковой изначально предполагает внутреннее побуждение. Для его объяснения мало ответить на вопрос «почему?», «по какой причине?», нужно поставить и вопрос «зачем?», «с каким побуждением?». Ибо аналогом человеческих целей в «живой» эволюции является внутреннее побуждение к действию, именно оно направляет живой организм к биологической работе, предрасполагает его к мобилизационным усилиям, обусловливает целесообразность форм и впервые в истории окружающего Космоса создаёт внутренне мотивированную направленность эволюции, чем и ускоряет многократно эволюцию как процесс смены, усложнения и прогрессивного развития форм. Для того чтобы возникла некая первичная мотивация к самосохранению достигнутого уровня организации, химическая реактивность должна была усложниться настолько, чтобы перерасти в предбиологическую реактивность, т.е. в первичное разделение между позитивным реагированием на подкрепляющие организацию белкового тела воздействия и негативным реагированием на разрушающие эту организацию воздействия среды.

Очевидно, исторически первым типом такой реактивности – предшественницы простейшей раздражительности – явилось реагирование на солнечный свет. При отсутствии озонового слоя Земли роль защиты от жёсткого ультрафиолетового облучения играла вода океанов. Но ввиду недостаточности этой защиты в органическом вещества предбиосферы развивалось избирательное реагирование тех или иных слоёв вещества и тех или иных телесных образований: впитывание энергии оптического диапазона и соответствующая устремлённость к энергетизирующим слоям воды, и избегание травмирующих самоорганизацию облучений.

Важную роль в «первотолчке» эволюции, обусловившим направленную реактивность как предшественницу побудительных механизмов, сыграла, несомненно, смена дня и ночи. Матушка Земля как бы «впитывала» возникшее на ней органическое вещество: то подставляла губительно-живительным лучам Солнца, то давала отдохнуть, потратить запасённую энергию, свернуть дневную активность. Мобилизующим на жизненную активность фактором явилось, таким образом, взаимодействие Солнца и Земли. И подобно тому, как космическая организация на определённом этапе переросла в самоорганизацию, космическая мобилизация, исходящая от взаимодействия Солнца и Земли, на определённом этапе обернулась самомобилизацией, побуждением к действию для воспроизведения определённой самоорганизации.

Именно готовность к реакции на воздействия света и тьмы вызвали, очевидно, возникновение свойства живого вещества поворачивать плоскость поляризации проходящего через него света в определённом направлении – влево либо вправо. Все белковые молекулы живых организмов обладают левой пространственной конфигурацией и потому поворачивают плоскость поляризации влево. Сама физика живого вещества отличается, таким образом, от физики неживого вещества своей реакцией на свет. Ведь в неживом веществе, даже аналогичном по химическому составу, всегда наблюдается равная вероятность содержания молекул с левой и правой конфигурацией, и поэтому систематического поворота плоскости поляризации света не наблюдается. Все живые организмы насыщаются энергией поляризованного света. Об этом говорит, в частности, целительное действие специально сконструированного для этого аппарата «Биоптрон», выпускаемого швейцарской фирмой «Цептер».

Каким же образом могли протобионты избирательно реагировать на позитивные для их состояния либо негативные воздействия среды? Примитивные реакции могли строиться адекватным образом: позитивное воздействие, например, солнечного света вызывало реакцию приближения, а негативное воздействие, например, высоких температур или жёстких излучений – реакцию избегания.

Поэтому весьма вероятно, что первичным действием протобионтов в первобытном океане было всплывание навстречу свету либо опускание в толщу волы, т.е. вертикальные движения для получения энергии либо избегания разрушения. Но для того чтобы такие реакции стали возможными в рамках биохимической целостности протобионта, должны были сформироваться простейшие устройства для совершения биохимической работы, обеспечивающей стабильность протекания биохимических реакций.

К этим устройствам могут быть отнесены: индикатор состояния системы, анализатор состояния, передатчик реакции, движитель. Такая система реагирования с помощью кибернетической обратной связи действует в современных автоматизированных технических устройствах, которые состоят из блока управления, двигателя, передаточного устройства и рабочего органа. Особенностью этих устройств является способность производить определённую техническую работу без осознания её целей.

Под биологической работой мы понимаем созидательную сторону мобилизационной активности, последовательность действий живых организмов, которая, будучи направлена на сохранение, воспроизведение и оптимизацию жизнедеятельности, в то же время формирует, воспроизводит и оптимизирует сами эти организмы. Будучи направлена вовне, эта полезная деятельность по добыванию пищи, энергии, возможностей размножения частично направляется внутрь организма, тренируя определённым образом его органы и системы, совершенствуя его мобилизационную структуру и тем способствуя выживанию, противостоянию безжалостному действию отбора.

Работа в химическом смысле отличается от имеющегося в науке понятия физической (т.е., собственно, механической) работы тем, что это не просто форма оценки перемещения грузов на определённое расстояние при определённом сопротивлении среды. Под химической работой мы будем понимать направленное действие химически активных структур, позволяющее частично преобразовывать окружающую среду, получать из неё дополнительную энергию и вещества в качестве сырья для химических реакций, и тем самым способствующее преобразованию самих этих структур, формированию избирательного реагирования на изменения среды. Понятно, что химическая работа является важнейшей предпосылкой биологической и её непосредственной предшественницей при благоприятных условиях. Она является формой эволюционной работы, охватывающей всю Вселенную.

Так или иначе, но жизнь, как и человека, создала эволюционная работа, а не бессмысленная игра случайностей. Мобилизационные структуры, возникающие путём синергетической самоорганизации, начинают противостоять косности этой самоорганизации, её хаотическому началу. Они производят работу, которая, будучи направлена на реорганизацию окружающей среды по меркам их организации, преобразует в определённом направлении и их самих.

И здесь, и там действует та же схема, без которой невозможна эволюция в узком смысле этого слова: «самоорганизация – мобилизация – работа – усовершенствование – естественный отбор – прогресс». Введение в ткань теории биохимической эволюции понятия работы требует переосмысления и понятий предбиологического и биологического отбора. Отбор следует понимать не только как внешний, но и как внутренний, как отбор протобионтами веществ (из окружающей среды и от других протобионтов в предбиологической конкуренции), наиболее пригодных для воспроизводства хода базисных реакций. В состав этих веществ входят энергетические ресурсы, катализаторы, реагенты, микроэлементы, структурные образования, пригодные для строительства протобиотических тел.

Направляющей силой эволюции непосредственно является конкуренция упорядочивающих мобилизационных структур, а не естественный отбор как таковой. Естественный отбор в любой системе возникает как продукт конкуренции мобилизационных структур и их противостояния хаосу, самоусовершенствование мобилизационных структур в процессе их конкуренции не только поставляет материал для естественного отбора, но и определяет его характер, направление и результаты. Если бы естественный отбор действовал только слепо, хаотически, на основе случайных, ненаправленных изменений (например, генетических изменений в живой природе), никакой прогресс не был бы возможен. В процессе отбора выживают наиболее приспособленные и жизнеспособные системы именно потому, что они формируются и транслируют устойчивый порядок независимо от отбора, в противостоянии ему.

Подобного рода структуры складываются и функционируют на всех уровнях материального бытия, они буквально пронизывают материю и составляют то общее, что присуще эволюционной природе как косной, так и живой, и социальной материи. Эти структуры возникают, функционируют, проходят определённый путь развития, а затем разрушаются и уходят в небытие, но на их базе и материале, на остатках сформированных ими структурных компонентов формируются новые, включая в себя эти компоненты и перевоплощая их в новых порядках. Это и составляет своеобразную «наследственность» в неживой природе, которая является предпосылкой биологической наследственности.

Определённым, хотя и чрезвычайно сложным единством мобилизационной структуры обладает и наша Метагалактика. Возникнув из сингулярного сверхплотного ядра, она, возможно, сконцентрировала в себе определённые предпосылки досингулярного развития, что, вероятно, предопределило последовательность, своего рода «программу» её прогрессивного развития.

В настоящее время исследователи выделяют двенадцать эпох в истории Метагалактики. Это эпохи физического вакуума (эры Планка), горячего первичного газа, кварк-фотонного газа, аннигиляции кварков, образования нуклонов, отделения нейтрино, нарушения нейтринно-протонной и электронно-позитронной симметрии, ядерного синтеза, фотонного «моря» плазмы, самоструктурирования пространства и времени, образования фотонов и самоорганизации материи в системы, способные преобразовывать информацию. При этом первые восемь эпох относятся к эволюции протоплазмы, а последние четыре – к самоструктурированию вещественной материи, в ходе которого образовались крупномасштабная структура Метагалактики, включающая сверхскопления и скопления галактик, галактики, разнообразные звёзды и планеты. Каждая из этих систем обладает ядром, выступающим в качестве мобилизационной структуры и упорядочивающим движение в системе, связывающим её подсистемы и элементы. Внутри этих систем существуют неисчислимые множества других мобилизационных структур меньших пространственно-временных масштабов.

Каждая из мобилизационных структур производит определённую эволюционную работу, одни большую, другие – меньшую. В эволютике выделяются три типа эволюционной работы – физико-химическая, биологическая и социальная (а также психологическая как форма социальной). Физико-химическая работа не сводится к простому механическому перемещению определённого тела на определённое расстояние. Она заключается в структурировании материального окружения по образу и подобию мобилизационной структуры, приведении в порядок и организации компонентов возникающих под её действием структур, включении их в систему в качестве её элементов, получении из них и из окружающей среды дополнительной энергии для повышения конкурентоспособности и устойчивости системы, её расширения и экспансии на менее конкурентоспособные системы. При этом наиболее конкурентоспособной оказывается та система, которая способна адаптироваться к воздействиям извне, преодолеть «сепаратизм» мобилизационных структур, возникающих в её элементах и проявить готовность к внутренним преобразованиям, повышающим её мобилизационный потенциал. Такие системы по мере повышения их конкурентоспособности способны становиться системами систем, т.е. включать в себя другие целостные системы и преобразовывать их в свои подсистемы, навязывая им свой специфический порядок путём нарушения порядка поглощаемых систем.

Физико-химическая работа в косной материи происходит спонтанно, и порядок, возникающий в процессе такой работы, есть просто определённым образом организованный и структурированный хаос. Но и такой порядок оказывается способным к относительному прогрессу, что проявляется, например, в последовательных и всё более упорядоченных изменениях Метагалактики, в эволюции галактик, звёзд, планет, нашей Земли и других космических образований, создающих предпосылки для возникновения жизни. Прогресс косной материи совершается крайне медленно, поскольку мобилизационные структуры абсолютно безразличны к состоянию образуемых ими систем и не обладают встроенными элементами, побуждающими их к сохранению и оптимизации собственных состояний. В результате физико-химическая работа, производимая этими структурами в огромном большинстве случаев растрачивается впустую и не приводит к существенной оптимизации порядков и тем самым к достижению прогресса в организации. Тем не менее физико-химическая работа происходит во всём необъятном Космосе, и наиболее эффективно «работающие» структуры получают шанс устоять перед действием отбора и при благоприятном стечении обстоятельств породить некие более прогрессивные, более оптимально упорядоченные образования.

Совершенно иной характер носит биологическая работа в живых системах. Здесь каждый организм, каждое внутриорганизменное (органы, клетки и т.д.) и надорганизменное (популяции, вид и т.д.) образование небезразлично к своему состоянию и направляет биологическую работу к его оптимизации. Механизм определения своего состояния и устремлённости к его оптимизации связан с раздражимостью, т.е. реактивностью мобилизационных структур на вредные и полезные воздействия. В живых организмах эти воздействия преобразуются в стимулы, которые побуждают к определённым действиям. Химические реакции здесь те же самые, но реагирование на них – иное. В процессе биологической работы происходит прогресс отражения этих воздействий, простая раздражимость переходит в чувствительность, что позволяет ощущать вредные воздействия извне и неоптимальные состояния внутри организма в форме страданий, а полезные воздействия и оптимальные состояния в форме удовольствий. Страдание и удовольствие являются могучими стимулами, побуждающими организм к биологической работе, которая не только способствует оптимизации его состояния, но и тренирует его органы и системы, делает их способными к ещё более интенсивной биологической работе для выживания и оптимизации жизнедеятельности. Органы, которые интенсивно работают, развиваются (если только биологическая работа не является чрезмерной и травмирующей), органы, которые не используются для биологической работы, атрофируются.

четверг, 10 января 2019 г.

Значение о смысл: в чем различие?


Очень часто приходится сталкиваться со смешением понятий «смысл» и «значение». Разницу между ними легко ощутить/понять на примере фразы «я знаю каждое слово в вашем тезисе, но не понимаю его смысл». В ней констатируется, что значения слов (то, что они означают) известны, но сама мысль не понятна – нет смысла. То есть значение – это лишь про обозначение, про знание того, на что указывают слова. А смысл – это про содержание, про то, что мы должны понять из сказанного. У слова «ящик» есть конкретное значение, но оно может выражать разные смыслы в зависимости от контекста, ситуации, действия. Скажем, можно использовать ящик в смысле (понятия) «Стул»: человеку не на что сесть, я произношу слово «ящик», по значению слова человек определяет, на что я указываю, а по смыслу (по ситуации, по контексту) понимает, что я предлагаю использовать ящик как стул, в смысле стула (согласно понятию «Стул»). Так и палка (со вполне понятным всем значением слова «палка» – длинная деревянная) может использоваться в разных смыслах: орудие, оружие, строительный материал и пр. Или еще: значение слова «бег» очевидно, но смыслов как самого бега, так и использования слова «бег» может быть множество: от утренней пробежки до улепетывания от собаки.

Итак, есть понятие про понимание, про оценку ситуации, про донесение мысли, и это понятие мы называем словом «смысл» («я понял смысл текста», «с каким смыслом он произнес эти слова?»). И есть понятие про связь слова и того, на что оно указывает, – «значение». Когда мы слышим «я не понял смысла сказанного тобой», нам ясно что речь идет не о значении слов, а о мысли, стоящей за словами. Когда мы спрашиваем что-то типа «к чему это?», мы явно подразумеваем именно «смысл», а не «значение». В противном случае мы бы спросили «что это? что означает/обозначает это слово?». Значение знают (выучивают). А смысл понимают. Значение очевидно –  прописано в словарях. А смысл часто неявен, может быть понят только при знании контекста, ситуации. Так, я могу крикнуть «стул» и все стоящие в комнате (знающие русский язык) тут же поймут значение этого слова, могут даже посмотреть в сторону стула, но только один из присутствующих поймет смысл моего выкрика «надо схватить стул, разбить окно и бежать».

Еще раз: есть значение слова (то, на что оно указывает), а есть смысл произнесения этого слова. И смыслов может быть много. Скажем, человек идет, задумавшись… Я кричу ему «стул»! И он понимает, что я его предупреждаю о преграде – это и есть смысл моего крика, смысл использования слова. И этот смысл («осторожно, преграда») не имеет никакого отношения к самому стулу (там мог стоять стол или столб).

Так что же такое значение? Что означивают слова (давайте пока говорить о единичных словах «стол», «стул», «палка»)? Существует не только бытовая, но и философская позиция, согласно которой слово «стул» используется для обозначения предмета стул. Однако можно придерживаться альтернативной трактовки и считать, что словами мы означаем не предметы, а связанные с ними понятия, то есть утверждаю, что значением слова «стул» является понятие «Стул». Ведь подумайте, когда мы слышим слово «стул», мы актуализируем связь слова с понятием, а не с предметом. Мы не вращаем головой в поиске стула, а концентрируемся на понятии «Стул», тут же всплывающем в нашем мышлении. Мы бы даже не знали, на что смотреть, если бы у на не было связи слова и понятия. Слово «стул» всегда и для всех (если не рассматривать второе значение этого слова) означает понятие «Стул». И в нашем, примере с разбиванием окна, значение слова «стул» ничуть не изменилось: тот, кто понял смысл моего крика, схватил именно стул, поскольку обладает понятием «Стул». Как обладают этим понятием и все другие, которые тут же посмотрели на стул, но не поняли смысла моего крика.


А что же такое смысл? В приведенном примере мы имеем дело не с одним понятием, а с двумя: (1) понятие, фиксирующее связь слова с тем, что оно обозначает (понятие «Стул») и (2) понятие, указывающее на контекст, специфику использования слова («Разбей и беги»). Первое понятие мы условились называть термином «значение». Мы так и говорим «словарное значение слова» – в словарях прописывают значения, то есть то, что слова означают (а не их смыслы их использования). А вот когда мы имеем в виду второе понятие («Разбей и беги») мы используем термин «смысл», говорим  «он понял смысл моего крика». Смысл – это понятие всплывающее в контексте текста или действия. В другом моем примере о задумавшемся человеке также имеется и значение слова «стул» – человек понимает, что я говорю именно о понятии «Стул» (предмет с ножками и спинкой) – и есть смысл «Осторожно, преграда».

Проблемы с различением понятий «значение» и «смысл» обычно возникают вследствие того, что в быту, да и не только, мы часто используем слово «смысл» для обозначения и первого, и второго понятий. Например, говорим «посмотри смысл слова в словаре», хотя ведь ясно, что здесь речь идет о значении. У слова, отдельно взятого, написанного на листе бумаге нет смысла. Правильно говорить, что смысл передается, фиксируется с помощью слова или группы слов. В наших примерах слово «стул»  используется для передачи некоего смысла, который понимает (или не понимает) воспринимающий. Но само слово «стул» не имеет никакого отношения к этому смыслу, оно лишь используется для его выражения. Итак, слово не может иметь смысл – только значение.

Особо можно обратить внимание на проблему множественности значений и смыслов. Понятно, что одно слово в языке может иметь несколько значений, обозначать несколько понятий. Количество этих значений задается языком. Ну, вот так случилось, что у слова «коса» в русском языке есть три традиционных значения (оно означает три разных понятия), а у слова «стул» – два. Количество значений может увеличиваться (так у слова «мышка» в прошлом веке появилось новое значение) и уменьшаться (некоторые значения, например, «Стол» как отделение в учреждении, уходят из языка). Но в любом случае количество значений исчерпывается единицами и фиксируется в толковых словарях. А вот смыслов может быть неограниченное множество. Смысл задается контекстом и понимается по контексту (текста или ситуации). И этих контекстов не счесть. Поэтому следует строго различать две проблемы: (1) определение, в каком из нескольких существующих в языке значений используется слово (какое понятие оно означает) и (2) и понимание смыслов (которых, ясное дело, неконечное множество), которые передаются/воспринимаются с помощью слова (слов). И первая, и вторая проблемы решаются с помощью обращения к контексту: и значение слов, и смысл фрагмента текста задается контекстом. Однако если у слова одно значение, то для фиксации последнего нет необходимости ни в каком контексте. Тогда значение слова определяется по простому его произнесению без выражения и дополнительного указания. Никто не переспросит, в каком значении вы используете слово «стол» (если, конечно, не вспомнит устаревшие понятия). А вот смысл всегда и везде задается контекстом.  Смысл существует только в отношении нескольких понятий.

Подведем итог. Значение – это понятие связанное со словом. А смысл – это понятие порождаемое или извлекаемое в отношении множества понятий. Значение слова, скажем, «стул» связано с конкретной вещью, стулом, если эта вещь (стул) подпадает под имеющееся у нас понятие «Стул». А смысл вообще никак не связан с вещью (стулом в наших примерах). Смыслы «орудие» и «преграда» лишь случайно, контекстно связаны с предметом стул. Вместо стула в примерах могли фигурировать стол, тумбочка, кирпич. А смысл не изменился бы. Смысл зависит от контекста (ситуации), положения дел (оценки обстоятельств), интенций (установок и целей) субъекта (возможного мира, возможного положения дел).

воскресенье, 6 января 2019 г.

Об абстрагировании


Сформулируем вопрос о природе абстракции. Обозначим полное соответствие действительности через единицу, а полное несоответствие ей – через нуль. Чем больше абстракция удалена от реальности, чем меньше свойств реальных вещей в ней отражается, тем, следовательно, она ближе к нулю. Как же можно, двигаясь по частям к нулю, потом вдруг синтезировать эти приближающиеся к нулю фрагменты в нечто целое, приближающееся к единице? Не окажется ли тогда правым «просвещенный» обыватель, который склонен называть «слишком абстрактным» и «оторванным от жизни» все, что хоть сколько-нибудь выходит за рамки его опыта и его представления о «реальности»?

Был поставлен вопрос, в котором нам теперь предстоит разобраться. А стоит ли? Не является ли такой вопрос узкоспециальным, интересующим только дотошных философов?

Приведем несколько примеров в качестве ответа на это сомнение. Вам предстоит подготовить доклад, ответ на экзамене, написать статью, связно рассказать о каких-то событиях. В любом из этих случаев надо выделить что-то главное, а от чего-то отвлечься, абстрагироваться. Если вы это умеете делать, то результат вашей работы получится четким, последовательным, в нем не будет ничего лишнего. Процесс абстрагирования можно уподобить труду скульптора, высекающего статую из мрамора. А как заметил Норберт Винер, «работа Микеланджело – это работа критика. Он просто отбил от статуи лишний мрамор, который ее скрывал. Таким образом, на уровне самого высокого творчества процесс созидания представляет собой не что иное, как глубочайший критицизм».

А если вы не Микеланджело и у вас нет гениального чутья, позволяющего безошибочно определять лишнее? Тогда я сочувствую аудитории, слушающей ваш доклад, преподавателю, вынужденному принимать у вас экзамен, собеседнику, напрасно ищущему нить в лабиринте вашего бессвязного рассказа.

Человек, не знающий принципов правильного абстрагирования, либо некритично сваливает в одну кучу все (только бы больше), либо все отметает, доводя критицизм до нигилистического критиканства.

Умение абстрагироваться нужно и при распределении своего времени, и при выделении основных задач в своей деятельности (не просто отбросить неугодное занятие, но обоснованно отвлечься от второстепенного). Особенно необходимыми навыки правильного абстрагирования становятся в научном исследовании.

Ученые, не обладающие в достаточной мере такими навыками, склонны к двум крайностям. Одни безапелляционно заявляют: «Отвлечемся», а другие смущенно тянут: «Как же можно, ведь все в мире связано...»

Рассмотрим в этом плане пример с измерением развития науки. Можно ли отвлечься от содержания научных публикаций и измерять прогресс науки только числом их? Ответ на этот вопрос будет отрицательным.

Можно ли всерьез судить о прогрессивном развитии науки, подсчитывая число публикаций? Это самый легкий, наиболее бросающийся в глаза путь, но что он дает? Получение таких «результатов» требует немалых затрат, повышает самооценку людей, ими занимающихся (мы, мол, тоже на переднем крае науки – не философствуем, а измеряем), а на деле?.. На деле попробуйте с такими единицами измерения столь же успешно строить здание науки, как с единицами длины и веса удается строить жилые здания – ничего не получится. Прежде чем измерять достижения научной мысли, надо найти такую единицу измерения, которая учитывала бы содержательную ценность научной информации, а не объем потраченной бумаги. Такую единицу нельзя увидеть, ее надо найти силой мысли, путем разработки новой отрасли знания – семантической теории информации. Конечно, было бы нелепо прекратить всякие измерения в гуманитарных науках до тех пор, пока не найдены нужные оценочные критерии. С чего-то надо начинать, надо искать, но надо и понимать в то же время, что начинания и поиски – это еще не решение вопроса уже выработанными средствами.

Но что же все-таки отражает такое измерение?

Оно отражает рост количества научной информации и приемлемо в тех случаях, когда имеет значение именно количество передаваемых сообщений, а не содержание их. Так, для телеграфиста или наборщика книги совершенно безразлично содержание: тривиальнейшее предложение и гениальная мысль могут состоять из одинакового числа знаков. Следовательно, при планировании загрузки типографии число публикаций – важный показатель, а для оценки прогресса науки в целом – скорее отвлекающий фактор, способный завуалировать истинное положение вещей.

Из этого примера ясно, что хотя и все связано, но не во всех отношениях. Нагрузка наборщика не зависит от познавательной ценности текста, и потому, определяя эту нагрузку, можно абстрагироваться от качества и нельзя абстрагироваться от количества набираемых публикаций. А при оценке работы научного сотрудника нельзя абстрагироваться от качества его трудов и хвалить лишь за количество их.

Таким образом, если абстракция верна, то мы прибегаем к ней не просто потому, что «так удобнее», а потому, что она помогает более точно познавать действительность, мир. Обратимся снова к понятию «материальная точка». Эта абстракция вполне правомерна, когда мы наблюдаем, например, зависимость периода колебания груза, подвешенного на пружине, от его массы и независимость от его размеров и формы. Следовательно, последними можно объективно пренебречь и считать материальной точкой предмет, обладающий массой, но лишенный протяженности. Такая идеализация в разных случаях и осуществима, и неосуществима. Мы, конечно, не можем «вообще» свести к нулю размеры физического тела. Но когда поведение тела не зависит от его размеров, они объективно равны нулю. И они же не равны нулю в других (правда, более привычных для нас!) отношениях.

Итак, отвлекаться, абстрагироваться можно от тех признаков, от которых в данном отношении исследуемое явление оказывается независимым. Объективные отношения самих вещей отражаются в абстракции, дают ей крылья. А творческая активность разума проявляется совсем не в декларативном заявлении «отвлечемся», а в умении увидеть объективные основы абстракции, те отношения, в которых предмет оказывается независимым от других предметов, с которыми обычно он бывает связан.

Между тем представление об абстракции как насильственном и искусственном препарировании действительности укоренилось очень глубоко. «В поисках выхода я рассматриваю все явления как независимые друг от друга и стараюсь их насильственно расчленить. Затем я их рассматриваю как корреляты, и тогда они вновь соединяются в единое жизненное целое», – говорил Гёте.

Обманчивое впечатление! Если вы насильственно расчлените машину, не говоря уж о живом организме, то восстановить ее из разрозненных деталей в «единое жизненное целое» уже не удастся. Исследователь непроизвольно рассматривает детали целого сначала как независимые, а потом как зависимые друг от друга. Он усматривает разные отношения этих деталей друг к другу: отношение независимости (и существование этих отношений делает возможной абстракцию) и отношения зависимости (и в этих отношениях абстракция будет ложной, «пустой»).

При правильном понимании объективных основ абстракции многие упреки, направленные в ее адрес, оказываются лишенными оснований.

Абстракция оторвана от жизни?.. Ровно настолько, насколько различные явления объективно не влияют друг на друга.

Она отражает действительность неполно?.. Полное отражение действительности – это лишь предел, к которому бесконечно стремится познание. Абстракция же отражает отдельные части действительности достаточно полно – ровно настолько, насколько это нужно для решения соответствующей задачи.

Если, например, вы измеряете ширину стола для того, чтобы знать, пройдет ли он в дверь, то измерение, как правило, проводится с точностью до сантиметра. Можно это измерение уточнять вплоть до миллимикрона, но в данной конкретной ситуации в этом нет необходимости, и наше отвлечение от «действительных размеров» стола, конечно же, не является «отрывом от жизни» и дает вполне достаточную точность.

Что же, следовательно, дают философские положения? Например, такое, как «все связано, все зависит друг от друга, но не вообще, а в определенных отношениях; в других же отношениях все не связано, изолировано друг от друга»?

Это положение позволяет осознать необходимость такого важного приема познания, как абстрагирование. Оно показывает, что отражает абстракция и как избежать ошибочных абстракций.

Знание законов частных наук (допустим, законов физики) управляет созданием машин. Знание положений философии управляет самим человеческим познанием и деятельностью.

Является ли это менее важным – судите сами.


пятница, 4 января 2019 г.

Самоисполняющееся пророчество


Уильям Айзек Томас, старейшина американских социологов, изложил основную теорему социальных наук: «Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям».

Будь теорема Томаса и выводы из неё известны более широко, большее число людей лучше поняло бы работу нашего общества. И хотя ей недостаёт охвата и точности ньютоновской теоремы, она остаётся не менее значимой вследствие своей применимости ко многим социальным процессам.

Первая часть теоремы непрестанно напоминает о том, что люди реагируют не только на объективные особенности ситуации, но также на значение, которое эта ситуация имеет для них. И когда они придают некое значение ситуации, их последующее поведение и некоторые последствия этого поведения определяются этим приписанным значением. По-прежнему звучит абстрактно?

Примеров, демонстрирующих справедливость теоремы Томаса предостаточно, даже в нашей повседневной жизни. К примеру, абсолютно жизненная ситуация, когда студент, испытывающий сильный страх перед сложным экзаменом и, как следствие, перед преподавателем, от этого самого страха в самый ответственный момент путает и забывает все на свете. Как результат - недовольство преподавателя ответом и плохая оценка. Как результат плохой оценки - подтверждение того, что страх перед экзаменом и преподавателем был обоснованным. Здесь мы видим, что студент относится к трудному экзамену и строгому преподавателю как к данности, объективной реальности, а потому и поведение его этой реальностью определялось.

Здесь вспоминается и противоположный случай, то есть такой, где все заканчивается хорошо. Это всем известный «эффект плацебо», когда пациентам в больнице даются таблетки-пустышки, но при этом их активно убеждают, что это очень действенное лекарство и оно просто не может не помочь. Эффект от такого «лечения» позволяет даже оправдать обман, положенный в основу всего процесса. Пациентам в большом количестве случаев действительно становится лучше, и не потому, что в таблетках находились действенные вещества, а потому что больные убедили себя, что они там находятся, а от правильного лечения, как известно, поправляются - вот и реальные последствия налицо.

Для полноты картины можно вспомнить и нейтральный случай. Банк, у которого все дела в полном порядке, становится жертвой случая и слуха - среди собравшегося в один день в банке большого количества вкладчиков кто-то из толпы пускает слух о том, что у банка проблемы и он скоро обанкротится. Эффект от этого был мгновенным - вкладчики кинулись забирать деньги «пока не поздно». Конец истории предсказуем - в результате такого «флеш-моба» банк действительно обанкротился. Здесь, в отличие от двух предыдущих ситуаций, действующим лицам в итоге не хорошо и не плохо - они просто забрали деньги, а вот ни в чем неповинному банку пришлось несладко.

Шёл 1932 год. Картрайт Миллинджвиль имел веские основания гордиться банком, который он возглавлял. Значительная часть его средств была ликвидной. Негромкий гул банковской работы сменился странными и вызывающими раздражение громкими возгласами. И это стало началом того, чем завершилась «чёрная среда». Картрайт Миллинджвиль никогда не слышал о теореме Томаса. Но он прекрасно понимал, как она действует. Он знал, что несмотря на сравнительную ликвидность банковских активов, слухи о банкротстве, когда в них верит достаточное число вкладчиков, могут привести к краху банка.

Стабильность финансовой структуры банка зависит от веры вкладчиков в эту самую стабильность. Иногда вкладчики определяют ситуацию иначе, и последствия этого нереального определения бывают вполне реальными. С помощью теоремы Томаса трагическая история банка Миллинджвиля может быть превращена в социологическую причту, которая позволит понять, что произошло с сотнями банков в 1930-х годах.

Как видно на этих примерах, здесь важна не столько сама объективная действительность (экзамен не обязательно был очень сложным, таблетки-пустышки по определению не могут вылечить, дела у банка были в полном порядке), а та реальность, которая сформировалась в сознании студента, больных, вкладчиков банка. Они поверили в реальность ситуации, она существовала в их головах наравне с теми фактами, что солнце встает на Востоке, а садится на Западе и что на холоде вода непременно замерзает. Разница лишь в том, что солнце и воду они наблюдали сами, эти знания они получили эмпирическим путем, а в том, что экзамен трудно сдать, таблетки вылечат или банк обанкротится они в конечном счете убедили себя сами. Или их убедили окружающие, в данном случае это неважно. Факт в том что обе эти реальности существуют на равных, они реальны для конкретного человека, и та, и другая имеют последствия которые реальны для всех.

Общественные определения ситуации (пророчества или предсказания) становятся её неотъемлемой составляющей и тем самым влияют на последующие события. Это свойственно только человеческим отношениям. Это не встречается в мире природы. Предсказание относительно возвращения кометы Галлея никак не влияет на её орбиту. Но слухи о банкротстве банка Миллинджвиля повлияли на реальный исход дела.

Самоисполняющееся пророчество — это изначально ложное определение ситуации, вызывающее новое поведение, которое превращает ложные слухи в реальность. Кажущаяся обоснованность самоисполняющегося пророчества закрепляет заблуждение. Ведь пророк неизбежно будет приводить действительное развитие событий в качестве подтверждения своей изначальной правоты. Тем не менее мы знаем, что банк Миллинджвиля был платёжеспособным и что он мог просуществовать долгие годы, если бы ложные слухи не создали условий для своего осуществления. Таковы превратности социальной логики.

Применение теоремы Томаса показывает, что трагичный, часто даже порочный круг самоисполняющихся пророчеств может быть разорван. Необходимо отказаться от первоначального определения ситуации, запускающего круговое движение. И когда первоначальное предположение ставится под вопрос и вводится новое определение ситуации, последующее развитие событий опровергает предположение. И тогда верование перестаёт определять реальность.

Имеется достаточно подтверждений того, что порочный круг самоисполняющегося пророчества в обществе можно прервать сознательными и спланированными действиями. Ключом к тому, как этого можно достичь, служит продолжение нашей социологической притчи о банке.

В славные 1920-е годы, во время республиканской эпохи процветания в среднем в год без особого шума 635 банков прекращали свою деятельность. А в течение четырёх лет до и после Великого краха, во время республиканской эпохи застоя и депрессии число банков, прекративших свою деятельность, заметно выросло и составило в среднем 2276 банков в год. Но любопытно, что после создания при правлении Рузвельта Федеральной корпорации по страхованию депозитов и принятия нового банковского законодательства количество закрываемых банков сократилось в среднем до 28 в год. Возможно, институциональное введение законодательства и не способствует исчезновению денежной паники. Тем не менее у миллионов вкладчиков больше нет причин в панике бежать в банки просто потому, что сознательные институциональные изменения устранили основания для паники.

Причины расовой вражды связаны с врождёнными психологическими константами не сильнее, чем причины для паники. Несмотря на учение психологов-любителей, слепая паника и расовая агрессия не укоренены в человеческой природе. Эти образцы человеческого поведения во многом представляют собой продукт изменчивой структуры общества.

Подобные изменения не происходят сами по себе. Самоисполняющееся пророчество, вследствие которого страхи становятся реальностью, действует только при отсутствии продуманного институционального контроля. И только с отказом от социального фатализма, который содержится в понятии неизменной человеческой природы, трагический круг страха, социального бедствия и ещё более сильного страха может быть разорван.

Если мы сомневаемся во власти человека над собой и своим обществом, если мы склонны видеть в образцах прошлого черты будущего, то, возможно, самое время вспомнить старое замечание Токвиля: «Мне кажется, что так называемые необходимые установления часто бывают теми установлениями, к которым мы просто привыкли, и что в вопросах устройства общества область возможностей намного шире, чем готовы предположить люди, живущие в различных обществах».